Наконец-то будет настоящий наследник!» — эти слова бывший муж бросил мне через пять минут после развода прямо в здании суда Краснодара.
Я молча взяла за руки наших дочерей, улыбнулась и уехала. Он был уверен, что выиграл. Его родители уже готовились праздновать рождение долгожданного внука.
Но уже через несколько часов телефон разрывался от звонков его матери, отца, сестры и его самого…
А когда врач задал всего один вопрос, вся их семья вдруг побледнела, вспоминая каждое унижение, которое они годами говорили моим девочкам.
И тогда бывший впервые понял: в тот день он потерял гораздо больше, чем жену…
Первый звонок был без двадцати шесть. Мы с девочками сидели на полу съёмной двушки на Дзержинского, среди коробок, и ели пиццу прямо из картонки, потому что тарелки я не нашла.
— Ты довольна? — голос свекрови я узнала бы и через стену. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Алиночку увезли. Тридцать четвёртая неделя, Оля. Тридцать четвёртая!
— Тамара Ивановна, я весь день была в суде и в мебельном.
— Ты стояла и улыбалась! Я видела, как ты улыбалась! Люди просто так не улыбаются, когда им говорят про чужого ребёнка.
Я положила трубку. Через семь минут позвонила Жанна, сестра Артёма, и сказала примерно то же самое, только короче и грубее. Ещё через час позвонил сам Артём. Голос был не тот, которым он говорил мне утром про наследника.
— Родила. Мальчик. Две сто. В реанимации.
— Держитесь, — сказала я.
Он молчал секунды три, потом бросил:
— Тебе легко.
Настя, младшая, ей семь, спросила, кто это. Я сказала — по работе. Вера, тринадцать, посмотрела на меня поверх куска пиццы и ничего не спросила. Она в последний год вообще мало спрашивала.
Четыре дня телефон жил своей жизнью. Свекровь звонила и сбрасывала, свёкор написал сообщение из одного слова с двумя ошибками, Жанна выложила у себя в статусе что-то про людей без сердца. Я отключила звук и шила. У меня был срочный заказ — костюмы для танцевального коллектива, двадцать восемь штук, деньги нужны были как воздух: квартира свекровина, машина осталась Артёму, у меня из имущества — машинка «Джуки» и две дочери.
На пятый день он позвонил снова, и я взяла трубку только потому, что было полвосьмого утра, а он никогда не звонил рано.
— Приезжай в перинатальный. — Пауза. — Врач просит.
— Какой врач и зачем?
— Генетик. — Он произнёс это слово так, как произносят фамилию следователя. — Я не знаю, Оля. Просто приедь.
Я отвезла Настю в школу, отпросилась в ателье и поехала.
Они стояли в коридоре все: Тамара Ивановна в бахилах поверх туфель, Виктор Степанович с барсеткой, Жанна, и Артём — небритый, в той же куртке, в которой был в суде. Мать держала его под локоть, как держат на кладбище.
Врач оказалась женщиной лет пятидесяти, спокойной до неприятности. Она вышла, посмотрела на нашу компанию и спросила, кто отец.
— Я, — сказал Артём.
Она задала ему свой вопрос — обычный, будничный, каким спрашивают про прописку:
— У вас есть другие дети?
— Две девочки, — ответила за него Тамара Ивановна. — От первого брака. А что?
— Сколько им лет? Их когда-нибудь смотрел кардиолог? Эхокардиографию делали? Окулист что говорит?
Вот тут они и побледнели. Не сразу, не все вместе. Первым сел на подоконник свёкор. Жанна открыла рот и закрыла. А Тамара Ивановна начала мелко трясти головой, будто отгоняла муху.
Я стояла и слышала не врача. Я слышала, как эта женщина восемь лет говорила про мою Веру: «Не девка, а жердь». «Руки паучьи, в кого такие руки?» «В нашу породу такие не родятся, это ваша порода, Олина, там все длинные и хилые». Как на Верин день рождения, когда та вытянулась за лето на четырнадцать сантиметров, свёкор пошутил: «Инкубаторская у нас растёт». Как Артём смеялся и трепал дочь по макушке, а Вера уходила в комнату и сидела там до торта.
— У мальчика ряд особенностей, — говорила врач. — Длинные пальцы, характерная грудная клетка, шумы, изменения клапана. Это, скорее всего, наследственное заболевание соединительной ткани. Такие вещи чаще передаются по прямой линии, от одного из родителей. Мама у нас обследована, у неё чисто. Поэтому я спрашиваю отца.
— У нас в роду все здоровые, — быстро сказал Артём. — Я кандидат в мастера по жиму.
— Прекрасно, — сказала врач. — Тогда вам тем более стоит сходить на эхо. И девочек привезите. Обеих. Сердце и глаза.
Я вышла на улицу и минут пять сидела в машине, которой у меня не было, — то есть просто на скамейке у входа, потому что ноги не шли. Потом достала телефон и записала в заметки: «эхо, окулист с широким зрачком, генетик». Считать я умею. Пятьдесят процентов на каждого ребёнка. Двое детей. Это не арифметика, это лотерея, в которой я уже, оказывается, восемь лет участвую и даже не знала.
По дороге домой я вспоминала все Верины жалобы. Колено, которое «ноет к дождю» — я мазала мазью. Спина после уроков — я купила ортопедический стул. Зрение, минус шесть в двенадцать лет, — окулист сказала «растёт быстро, бывает». И моё вечное: «Вер, ну не выдумывай. Перерастёшь». Я говорила это столько раз, что оно у меня само выскакивало, как «будь здорова» на чужой чих.
Вечером я села к ней на кровать и рассказала. Не всё, но честно: у папы родился сын, у мальчика нашли болезнь, она бывает наследственной, надо проверить сердце и глаза.
Вера отложила телефон. Долго молчала. Потом сказала не то, чего я ждала:
— Значит, бабушка была права. Я всё-таки бракованная.
— Вера.
— А что? Она всегда говорила, что я не в породу. Оказалось — в породу. Только не в ту, в которую она думала. — Она усмехнулась, и от этой усмешки мне стало хуже, чем от слёз. — Мам, а можно я на эхо не пойду?
— Нет.
— Тогда после тренировки.
Волейбол у нас был с девяти лет. Именно за рост, за размах рук, за то, над чем смеялись в доме на Ставропольской. Тренер Сергей Львович третий год говорил, что из Веры выйдет доигровщица.
Дальше начался месяц, о котором я потом вспоминала как о работе в две смены. Эхо в поликлинике — очередь, талон через две недели. Платно — четыре двести с ребёнка. Окулист с расширением зрачка — Вера потом полдня ходила в тёмных очках и делала вид, что это стильно. Врач посмотрела, помолчала, посмотрела ещё раз и написала: подвывих хрусталика, левый глаз, лёгкий. У Насти — ничего, глаза как глаза, сердце как сердце, зато чешуйчатый лишай на локте, который мы лечили от нервов, потому что все нервничали.
Эхо у Веры дало то, что врач назвала «верхняя граница нормы для её роста». Не диагноз. Не приговор. Просто цифра, которую теперь надо смотреть каждый год и следить, куда она ползёт.
— Нужно генетическое подтверждение, — сказала Ирина Павловна. — Полная панель — тридцать восемь тысяч на человека. Но если отец сдаст и у него найдут мутацию, детям делают точечный поиск. Это три-четыре тысячи и три недели.
Тридцать восемь на двоих — это семьдесят шесть. У меня после переезда оставалось одиннадцать и аванс за костюмы.
Я позвонила Артёму. Он сказал:
— У меня сын в реанимации. Ты вообще понимаешь, сколько там уходит?
— Понимаю. Я прошу тебя не про деньги. Сдай кровь. Один раз. Это по ОМС можно, по направлению.
— Оль. — Он вздохнул так, будто это я его довожу. — Мне мать сказала, ты хочешь на меня всё повесить. Чтобы потом в суде трясти.
— Каком суде, Артём? Ты уже развёлся. Ты выиграл.
Он положил трубку.
Через два дня я поехала к нему на шиномонтаж на Кубанонабережной. Он катил колесо от «газели», увидел меня, поставил колесо на бок и вытер руки об штаны.
— Чего приехала.
— За направлением тебя надо отвести. Я всё узнала, там ничего сложного.
— Не пойду.
— Почему?
Он посмотрел мимо меня, на дорогу, где стояла фура.
— Потому что мне тридцать девять. И у меня всё нормально. — И вдруг, быстро, чужим голосом: — А если найдут — что? Мне тогда что, колёса не таскать? Штангу не жать? Я как жить буду?
Вот тогда я поняла, что он боится не за девочек и даже не за сына. И, честно скажу, злорадства не почувствовала. Почувствовала усталость.
— Артём, Вере тринадцать. Ей нужно знать, что с ней, пока она растёт.
— Ей ничего не нужно. Она вон, здоровее меня, скачет со своим мячом.
За спиной хлопнула дверь машины. Тамара Ивановна умела появляться, как погода.
— Оля, ты совесть имей. У мальчика вторая операция впереди, а ты сюда таскаешься за анализами.
— У мальчика та же болезнь, что, возможно, у моей дочери.
— У твоей дочери! — Она вдруг вскинулась. — А ты сама-то? Ты восемь лет видела, что девка не такая. Ты её к врачам возила? Ты жаловалась, что спина, что колени? Ты ей мазь мазала и в волейбол отдала, чтоб под ногами не путалась. Так что не одна я тут хорошая.
Я не нашла что ответить. Потому что в этой части она была права, и мы обе это понимали.
Жанна позвонила через неделю, в одиннадцать вечера, и сразу, без «здравствуй»:
— Записывай адрес. Лаборатория на Северной, спроси Наталью Сергеевну, она берёт по направлению и делает быстро.
— Жанна?
— Я Кирюшу водила на эхо. У него нормально. — Пауза. — У меня не очень. Мне сказали, аорта расширена, надо к кардиологу и таблетки.
Я села на кровать.
— Ты Артёму сказала?
— Нет. И ты не говори, что я звонила. — Она помолчала и вдруг заговорила быстро, будто боялась передумать: — Оль, у отца брат был. Дядя Гена. Умер в сорок два, на работе, движок с товарищем поднимали. Сказали — сердце разорвалось. Он был вот такой же, длинный, как жердь, очки минус восемь. Мать всю жизнь говорила: надорвался, дурак, потому что не берёгся. Я об этом вообще не думала никогда. А теперь думаю.
Она положила трубку первой. Извинений я не услышала — ни за «жердь», ни за «паучьи руки», ни за статус про людей без сердца. Их и не будет, я знала.
Алина написала мне сама, в мессенджере, через три дня. «Здравствуйте. Простите. Можно ваш номер той врачихи-генетика, у нас выписка, ничего не понятно». Мы встретились у аптеки возле краевой, потому что ей было по дороге. Ей двадцать шесть, она оказалась маленькая, круглолицая, с плохо смытой краской для волос и с сумкой, набитой памперсами. Никакой сцены не было. Мы стояли пятнадцать минут на ветру, и я объясняла ей, где кабинет, к кому идти с квотой, и что бумажки надо копировать все и сразу.
— Он не идёт сдавать, — сказала она про Артёма. — Говорит, это по вашей линии. А Тамара Ивановна… — Она поправила сумку. — Она мне вчера сказала: «Не та кровь оказалась». Мне. Понимаете?
— Понимаю.
— Я его заставлю, — сказала Алина. — Мне ещё, может, второго рожать.
И заставила. Я не знаю, что и как она ему говорила, — думаю, что-то короткое и злое, потому что через полторы недели Артём написал мне: «Сдал». Ещё через месяц: «Нашли. Фибриллин, чё-то там. Сказали, у меня тоже аорта на верхней. Таблетки прописали и штангу нельзя».
Я перечитала это сообщение раза четыре. Хотела почувствовать что-нибудь громкое и не почувствовала. Просто пошла и записала Веру на точечный анализ, три с половиной тысячи, три недели.
Он приехал в конце октября, вечером. Стоял в дверях, не разуваясь, держал в руке пакет с мандаринами и конверт.
— Тут тридцать. Больше пока нет, там за реанимацию…
— Мне не тридцать надо, — сказала я. — Мне надо, чтобы ты в четверг отвёз Веру к окулисту на Красноармейскую. К половине третьего. Я в этот день сдаю заказ.
Он растерялся.
— Так я могу. Конечно. — И потом, помявшись: — Оль, а может…
— Нет.
— Я ж даже не сказал ничего.
— Артём, я знаю все твои «может». Отвези дочь к врачу.
Он отвёз. Опоздал на двадцать минут, но отвёз, и потом ещё зашёл в кабинет вместе с ней, и врач ему объяснила про хрусталик, и он вышел оттуда с таким лицом, будто ему объяснили, что земля круглая, а он всю жизнь считал иначе.
Результаты пришли в ноябре. У Насти — ничего. У Веры — та же поломка, что у отца.
Ирина Павловна говорила долго и спокойно: наблюдение раз в год, эхо, окулист, бета-блокатор в маленькой дозе, беречь аорту, нельзя тяжёлое, нельзя контактное, нельзя резкое, нельзя соревновательный волейбол. Можно плавать, ходить, кататься на велосипеде по ровному.
Вера сидела рядом и кивала. Слишком ровно кивала.
Дома она сказала:
— Я не брошу.
— Вер.
— Мне Сергей Львович место в основе дал. Ты вообще понимаешь, что я три года пахала?
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. — Она ушла в комнату и включила музыку.
Таблетки я ей отдавала утром сама, в руки, и она их пила при мне. Я расслабилась. А в декабре, в субботу, когда я была на примерке, мне позвонила мама Кристины, её подруги по команде:
— Ольга, а вы почему не на игре? Ваша играет.
Я приехала к третьей партии. Вера была на площадке. Высокая, злая, красивая, с этими своими длинными руками, из-за которых её восемь лет называли жердью, — и она гасила так, что зал ахал.
Я не стала кричать при всех. Дождалась конца, забрала сумку, села в машину — старенькую «калину», которую мне продал в рассрочку сосед. Вера села рядом, мокрая, взъерошенная, с полотенцем на шее.
— Тренер знает? — спросила я.
— Я справку не отдала.
Тут я всё-таки сорвалась. Кричала минуты полторы: про то, что она врёт мне в лицо, что таблетки, наверное, тоже выплёвывает, что я вожу её по врачам, беру ночные заказы, что я не для того…
— Не для чего? — Она повернулась ко мне. Голос у неё был низкий, взрослый. — Мам, мне тринадцать. Мне сказали: у тебя порода такая, что можешь помереть, поэтому сиди дома. Бабушка мне это с семи лет говорила, только без бумажки. А теперь и бумажка есть, да? — Она вытерла лицо полотенцем и договорила уже тише: — Я не хочу быть той, про кого все знают, что она бракованная.
Я долго молчала. Потом сказала не то, что было бы правильно, а то, что было:
— Я тебе восемь лет говорила «перерастёшь». Каждый раз, когда у тебя болело. Мне это дешевле стоило, чем разбираться. — Я смотрела в лобовое стекло, на пацанов, выходящих из спорткомплекса. — Ты, если хочешь, можешь на меня за это злиться. Я бы злилась.
Она не ответила. Мы ехали через весь город молча, и один раз она включила радио, а потом выключила.
Дней десять мы почти не разговаривали. Она делала уроки, ходила в школу, таблетки пила, но так, будто делала мне одолжение. Я не давила. Я вообще не знала, что делать, и просто шила: до Нового года у меня было четырнадцать платьев.
А в среду она подошла ко мне, когда я строчила подол, и сказала:
— Отвези меня в клуб. Мне с Львовичем поговорить надо.
— Я с тобой зайду?
— Нет.
Она была там сорок минут. Я сидела в машине и старалась не смотреть на дверь. Вышла — с той же спортивной сумкой, только пустой; форму, значит, сдала.
Села, пристегнулась.
— Он берёт меня вести младшую группу. Девчонок семь-восемь лет, по вторникам и пятницам. И на играх статистику вести, у них некому. — Она сказала это ровно, деловито и добавила: — Денег не платят, но в зал пускают.
— Хорошо.
— Ничего не хорошо, — сказала Вера. — Просто так.
Мы выехали на Тургеневский мост. Она смотрела в окно, а потом вдруг вытянула вперёд руку, растопырила пальцы и повертела кистью, разглядывая.
— Мам. У тебя в ателье сантиметр есть?
— Есть, конечно.
— Померь мне дома размах рук. Врачиха сказала, надо записывать. — Она хмыкнула. — Будешь как в паспорте: рост, объём груди, размах. Свекровь бы порадовалась.
— Бывшая свекровь, — сказала я.
— Ага, — согласилась Вера. — Бывшая.
