На фотографии была кухня с окном почти у самой земли. За стеклом виднелись чьи-то сапоги и край припаркованной машины.
— Зато первый этаж, — сказала Катя. — Тебе удобно будет. Никаких лифтов.
Я увеличила снимок на телефоне.
— А где это?
Она назвала район на другом конце города. Я там бывала два раза. Оба раза долго добиралась от метро на автобусе.
— Мам, не смотри сразу так. Мы же пока варианты обсуждаем.
Следующей фотографией была светлая двухкомнатная квартира. Небольшая, зато с отдельной комнатой для ребёнка. Катя показала, где поставит кровать, где рабочий стол, куда повесит полки. В этой части разговора всё было уже решено. Мне было шестьдесят три. В своей квартире я прожила почти тридцать лет. Не во дворце: обычная трёхкомнатная в панельном доме. Мы с мужем когда-то долго собирали деньги на обмен, потом много лет делали ремонт по частям. После развода квартира осталась мне, и последние годы я жила одна. Потом перестала жить одна.
Катя разошлась с мужем и приехала ко мне с девятилетней Полиной. Сначала на несколько недель. Потом стало понятно, что недели растянутся. Вопросы с их прежним жильём решались медленно, доступных денег на отдельную квартиру сразу не получилось. Катя работала, но одной зарплаты на привычную жизнь уже не хватало. Я сказала: живите, сколько нужно. Сказала искренне. Дочери было тяжело. Полина первые вечера спрашивала, где будут стоять её книги, и проверяла, не собираемся ли мы завтра переезжать ещё раз.
Мы отвели ей маленькую комнату. Катя разместилась в большой, я осталась в спальне. В квартире снова появились школьные тетради, сушилка посреди прохода и чужой будильник, который звонил слишком рано. Бывало трудно. Я привыкла к тишине, а Полина любила разговаривать из комнаты через всю квартиру. Катя поздно приходила и готовила ужин, когда я уже собиралась спать. Я влезала с советами. Она раздражалась. Потом мы обе извинялись, потому что жить надо было дальше.
Однажды Катя привела знакомую с работы. Я знала женщину, они раньше заходили к нам. Девушки сели пить чай в большой комнате. Я несколько раз заглянула: предложила печенье, спросила, не дует ли от окна, потом вспомнила, что там лежит моя папка. Когда гостья ушла, дочь сказала, что больше никого приглашать не будет. Я удивилась: чем я мешала? Она ответила, что всё время чувствует себя у меня в гостях. Даже дверь закрыть неудобно. Я обиделась. Потом вспомнила, что забрала папку, которой собиралась заниматься только на следующей неделе. Могла подождать час. Почему-то не подождала.
Катя после этого стала встречаться со знакомыми вне дома. Полина спрашивала, куда мама опять ушла. Я говорила, что по делам, и понимала, как дочь устала искать себе место не только для кровати. Первый разговор про обмен возник через полгода.
— Мам, тебе ведь одной много. А мы бы все жили отдельно.
Я тогда сказала, что можно посмотреть. Мне хотелось её успокоить. Сама всерьёз не представила ни переезда, ни коробок, ни другой дороги из магазина. Просто подумала: вдруг действительно есть хороший вариант. Этого оказалось достаточно, чтобы Катя начала искать. Теперь передо мной лежали две квартиры. Одна для неё с дочерью. Другая для меня. Общая арифметика приблизительно сходилась, если учитывать ещё некоторые расходы и продать часть мебели. Катя всё посчитала. Она всегда хорошо считала, когда очень чего-нибудь хотела.
— Здесь у тебя будет отдельная спальня? — спросила я.
— Мам, это студия. Но большая. Тебе одной нормально.
— А мои книги куда?
— Самое нужное возьмёшь. Остальное можно разобрать.
Она не хотела меня обидеть. Просто в её плане мои вещи уже стали задачей, которую надо решить перед сделкой. Мы съездили посмотреть студию. Я сама согласилась: нельзя отказываться по фотографиям. Внутри было светлее, чем я ожидала. Чисто. Новые окна. Но мимо них действительно проходили люди. Чтобы не встречаться глазами с каждым прохожим, пришлось бы почти всё время держать что-нибудь на стекле. Вместо привычной кухни был небольшой угол. До магазина идти минут пятнадцать. До моей поликлиники, подруг, библиотеки и работы на несколько часов в неделю — через весь город.
Я стояла посреди комнаты и представляла свой обеденный стол. Он сюда помещался. Если не ставить кресло. А кресло помещалось, если отказаться от части книжных полок. Катя разговаривала с хозяйкой, спрашивала про платежи, окна, соседей. Деловая, собранная. Я узнавала в ней себя молодую и от этого не становилось легче. На обратной дороге она спросила:
— Ну как?
Я долго смотрела в окно автобуса.
— Нет, Катя. Я не хочу.
— Тут или вообще?
— Вообще продавать квартиру не хочу.
Она отвернулась.
Дома мы поссорились. Катя говорила, что я сама согласилась смотреть, что она потратила время, что у Полины должна быть своя нормальная жизнь, а не вечное ощущение временного угла.
— У неё сейчас своя комната, — сказала я.
— У тебя. Всё у тебя. И правила твои. Я опять девочка, которой говорят, где сушить бельё и как складывать чашки.
Я уже хотела возразить, что просто прошу не заставлять проход. Но она говорила не только о сушилке, и я это понимала.
— Мне тоже непросто, — сказала я.
— Так давай решим! Ты останешься со своим жильём. Мы со своим. Никто тебя на улицу не выгоняет.
— Я знаю. Но мне не всё равно, где жить.
Катя посмотрела на меня с такой обидой, что я почти пожалела о своём отказе.
— Значит, стены важнее нас.
— Не стены.
— А что? Кресло? Полки? Вид из окна? У меня семья развалилась, а ты переживаешь, куда книги поставить.
После этих слов мы замолчали. Из Полининой комнаты доносилась музыка. Я очень надеялась, что она ничего не слышит. Дочь ушла к себе. Я осталась на кухне и впервые за много лет посмотрела на квартиру как на вещь, из-за которой могу потерять близость с ребёнком. Три комнаты. Ну правда, зачем одной столько? Иногда я целый день не заходила в большую. Другие живут хуже. Можно привыкнуть к другому району, познакомиться с соседями, купить компактную мебель. Я почти убедила себя. А потом вспомнила, как Катя сказала: «Тебе одной нормально». И поняла, что в этом плане моё удобство рассматривалось после того, как разместили всё остальное.
Я не хотела проводить остаток жизни в квартире, на которую согласилась от стыда.
На следующий день позвонила подруге. Рассказала не всё, только про обмен.
— Я бы ради дочери пошла, — сказала она.
Раньше мне хватило бы этих слов, чтобы усомниться в себе окончательно. Но подруга жила в собственном доме с мужем и не собиралась никуда переезжать. Я не стала с ней спорить. Просто поняла, что жить в выбранной студии всё равно пришлось бы мне, а не человеку, который легко советует пожертвовать привычным. С Катей мы поговорили через два дня. Я признала, что зря дала ей надежду неясным «посмотрим». Надо было самой сначала понять, готова ли я вообще. И что жить у меня на неопределённый срок действительно тяжело. Не потому, что я плохая хозяйка, а потому, что взрослая женщина хочет закрыть собственную дверь.
— Но продавать я не буду, — сказала я. — Мне жаль, что мой ответ тебя ранит. Другого у меня сейчас нет.
Она заплакала. Не громко. Сидела, отвернувшись к окну, и вытирала щёку рукавом.
— Я так устала всё начинать сначала.
Я подвинулась ближе, но обнимать не стала. Видела, что пока не хочет. Потом мы сели считать совсем другие варианты. Без продажи моей квартиры. Они были хуже того, о котором Катя мечтала. Съёмное жильё поменьше, дальше от работы. Какие-то расходы придётся сократить. Я могла помогать определённой суммой несколько месяцев, но не обещать оплачивать всё бесконечно. Часть мебели у меня оставалась, часть можно было взять с собой. Деньги, которые позднее удастся получить после решения их прежних имущественных вопросов, Катя собиралась оставить на своё будущее жильё. В тот вечер так ни на чём и не остановились.
Ещё три месяца жили вместе. Иногда мирно, иногда ссорились из-за тех самых чашек. Я старалась не заходить в Катину комнату без приглашения. Она стала заранее говорить, когда задержится, чтобы я не гадала, кому кормить Полину. Мы обе перестали называть это «на недельку». Когда подходящий вариант нашёлся, Катя не радовалась. Осматривала старый шкаф, считала дорогу до школы, спрашивала у хозяев про стиральную машину. Я помогала, но не повторяла, что всё к лучшему. Не всё было к лучшему. Было трудно и дорого. Просто это решение не требовало, чтобы одна из нас исчезла со своими желаниями ради другой. В день переезда Полина спросила:
— Бабушка, а моя комната у тебя останется?
Катя напряглась.
— Кровать останется, — ответила я. — И книжки, которые захочешь оставить. Но жить ты будешь с мамой. А ко мне приезжать.
Полина подумала и взяла с полки маленького тканевого зайца. Потом вернула его обратно.
— Этот будет меня тут ждать.
После их отъезда я прошлась по квартире. В большой комнате на полу остались следы от мебели, на стене — светлый прямоугольник. Мне было не радостно от возвращённого пространства, а пусто. Я села в кресло, которое не помещалось в студию, и заплакала. На кухне осталась Полинина чашка. Я вымыла её, поставила в шкаф и потом зачем-то проверила, не забыли ли они ещё что-нибудь. Проводить до машины их уже проводила, звонить через десять минут было рано. С Катей мы ещё долго разговаривали осторожно. Она не извинилась за стены. Я не требовала. Помощь переводила в оговорённые дни, не спрашивая, достаточно ли хорошо она мной довольна.
Недавно дочь позвонила и попросила забрать Полину после школы.
— На ночь? — спросила я.
— Нет. Я заеду вечером. У нас завтра свои дела.
В её голосе впервые за долгое время прозвучало это спокойное «у нас».
Вечером она вошла, сняла шарф и спросила, можно ли посидеть минут десять. Я подвинула кресло так, чтобы ей было удобнее говорить со мной, а не смотреть на телевизор. Катя опустилась в него и закрыла глаза.
— Всё-таки удобное у тебя, — сказала она.
Я кивнула. Не напомнила ни про студию, ни про книги, ни про тот наш разговор. Просто достала из шкафа вторую чашку.
