Она не плакала, пока собиралась. Даже странно: руки делали всё сами. Сняла с верёвки высохшие детские майки, сложила их на край дивана, закрыла кастрюлю с супом крышкой, написала старшей, Вере: «Буду через пару часов. Малышей покорми. Не волнуйся». Потом стёрла последнюю фразу и написала вместо неё: «Я рядом». Рядом — это была ложь. В ту минуту ей казалось, что она очень далеко от всего, что называла своей жизнью.
Марина села в старенькую «Ниву», которую они с Сергеем купили ещё до рождения младшего, и долго не могла повернуть ключ. Двор был обычный: гуси у соседки орали у калитки, собака лениво грызла палку, над баней висела синяя летняя дымка. Всё было до боли привычным. Только внутри у неё будто вынули какую-то главную деталь, и весь механизм продолжал работать по инерции. Она узнала утром.
Не из телефона, не из чужой злой сплетни. Из обычного пакета с лекарствами, который Сергей попросил забрать из райцентра. В аптеке фармацевт, полная женщина с усталыми глазами, улыбнулась: — А вы за Сергеем Николаевичем? Тут ещё сироп для маленького Димы. Скажите его маме, чтоб после еды давала. Марина сначала подумала, что ослышалась.
— Какого Димы? Женщина смутилась. Сразу всё поняла и стала перебирать чеки, будто они могли отмотать сказанное назад. Дальше было хуже. Одно имя, одна деревня, две остановки от их дома. Женщина по имени Алена. Ребёнок Дима. Потом ещё выяснилось — не один. Трое. Пять, три и почти год. Марина доехала до соседней деревни медленно, как во сне. Дорога петляла между полями.
На обочине цвела пыльная ромашка, и от этого было особенно больно: слишком красивый день для такой правды. Дом она узнала сразу. Не потому что знала адрес, а потому что у калитки стоял Сергеев велосипед. Тот самый, зелёный, со скрипучим багажником. Он говорил, что оставляет его у Василия, когда ездит помогать с пилорамой. Марина вышла из машины и остановилась. Сердце билось так сильно, что отдавалось в горле.
На крыльце сидела девочка лет пяти и кормила котёнка молоком из крышечки. Волосы у неё были светлые, тонкие, как у Сергея в детстве на старых фотографиях. Девочка подняла голову.
— Вы к маме? Марина кивнула.
— А папа на работе?
— спросила она сама не своим голосом. Девочка спокойно ответила: — Папа Серёжа вчера был. Сказал, в воскресенье приедет. Папа Серёжа. Марина схватилась за калитку. На пороге появилась женщина. Моложе Марины лет на семь, может, на десять. Невысокая, худая, в растянутой футболке и с младенцем на руках. Лицо усталое, без косметики, волосы собраны резинкой. Совсем не та разлучница из бабьих рассказов, с красной помадой и наглой улыбкой. Обычная женщина. Замученная. Такая же, как Марина в годы, когда дети болели один за другим и она забывала, ела ли сама.
— Вам кого?
— спросила Алена. Марина посмотрела на младенца, потом на девочку, потом услышала из дома плач ещё одного ребёнка. И вся ярость, которую она везла с собой, вдруг потеряла форму. Она не исчезла, нет. Просто стало ясно: если сейчас она начнёт кричать, пострадают те, кто ни в чём не виноват.
— Я Марина, — сказала она.
— Жена Сергея. Алена побледнела так быстро, будто у неё из лица вылили кровь. Младенец на руках закряхтел. Девочка у калитки перестала гладить котёнка.
— Какая жена?
— прошептала Алена. Марина горько усмехнулась. Не зло — устало.
— Законная. Двадцать лет как. Алена медленно присела на лавку у двери. Младенца она держала крепко, но взгляд стал пустым. Из дома выбежал мальчик в одних шортах, зарёванный, с деревянной машинкой в руке.
— Мам, пить. Алена не ответила. Тогда Марина, сама не понимая зачем, прошла в дом, нашла на столе кружку, налила из чайника воды и подала ребёнку. Мальчик жадно выпил и уставился на неё круглыми глазами. В доме пахло молоком, влажными пелёнками, дешёвым порошком и вчерашней картошкой. На стуле сушились маленькие носки. У стены стояла детская кроватка, рядом — пакет с подгузниками, начатый и почти пустой. Марина знала этот мир до мелочей. Только он должен был быть её прошлым, а не чьей-то тайной настоящей жизнью, построенной на её спине.
— Я не знала, — сказала Алена наконец.
— Клянусь, не знала. Он говорил… говорил, что разведен. Что дети большие. Что бывшая жена живёт своей жизнью. Марина закрыла глаза. Дети большие. Их Вере шестнадцать, Кириллу двенадцать, Лёше семь. Большие, да. Настолько большие, чтобы чувствовать, когда отец врёт, и настолько маленькие, чтобы ждать его у окна.
— Он ко мне три года ездит, — продолжила Алена, и голос её дрогнул.
— Сначала крышу помог перекрыть. Потом… Я одна была. Мать умерла, отец пьёт. Он хороший казался. Заботливый. Диму признать обещал, потом сказал, что документы сложно, потом — что после продажи трактора. Я дура.
— Не ты одна, — сказала Марина. Они сидели на кухне друг напротив друга, две женщины по разные стороны одного обмана. Между ними лежала клеёнка с ромашками, чашки с недопитым чаем и вся та правда, которая не помещалась ни в одну голову. Марина достала телефон.
— Звони ему. Алена испугалась.
— Сейчас?
— Сейчас. Сергей ответил не сразу. На заднем плане у него шумел мотор.
— Алён, я занят, вечером…
— Приезжай домой, — сказала Алена тихо.
— У нас Марина. Молчание было долгим. Таким долгим, что Марина услышала, как за стеной тикают часы.
— Какая Марина?
— наконец спросил он. И вот тут в Марине что-то оборвалось окончательно. Не от боли даже. От этой последней, жалкой попытки выкрутиться. Она взяла телефон.
— Твоя жена, Серёжа. Та самая, которой ты вчера сказал, что едешь к Михалычу чинить насос. Приезжай. Или я сама пойду к твоей матери, к участковому и к директору фермы, где ты всем рассказываешь, какой ты семьянин. Он приехал через сорок минут. За это время они с Аленой почти не говорили. Марина помогла поменять младшему пелёнку, потому что Алена тряслась так, что не могла застегнуть кнопки.
Потом вынесла девочке хлеб с сахаром. Смотрела на этих детей и пыталась ненавидеть их, но не получалось. Младший улыбнулся ей беззубым ртом, и Марина отвернулась к окну. Сергей вошёл во двор неуверенно. Обычно широкий, громкий, знающий себе цену, сейчас он казался меньше ростом. Глаза бегали. Он увидел Марину, Алену, детей и понял, что никакой привычной дороги назад нет.
— Марин, давай выйдем, поговорим.
— Здесь говори, — ответила она.
— При детях?
— А делать ты всё это при ком не стеснялся? Алена сидела белая, как стена. Девочка прижала котёнка к груди. Мальчик спрятался за табурет. Сергей провёл рукой по лицу.
— Я запутался. Марина даже рассмеялась. Коротко, страшно.
— В шнурках путаются. В двух семьях живут сознательно.
— Я вас всех люблю.
— Нет, — сказала Марина.
— Ты любишь, когда тебя ждут. Когда тебе верят. Когда тебя кормят, жалеют, оправдывают. Это не любовь, Серёжа. Это жадность. Он посмотрел на Алену: — Я хотел сказать…
— Когда?
— спросила она.
— После четвёртого ребёнка? Он опустил глаза. И тогда Марина впервые за весь день почувствовала не слабость, а странное спокойствие. Будто много лет она несла мешок, не зная, что в нём камни, и наконец поставила его на землю.
— Слушай внимательно, — сказала она..
— Сегодня ты домой не приезжаешь. Ночуй здесь, у Михалыча, в машине — мне всё равно. Завтра в шесть вечера приедешь и сам скажешь детям. Всем троим. Не я. Ты.
Сергей открыл было рот.
— Марин, ну хоть не при Лёшке…
— При Лёшке. Ему семь, он у окна тебя сторожит с пяти.
Она поставила на стол пакет из аптеки. Тот самый, из-за которого всё и вылезло.
— Тут твои таблетки от давления. И сироп. После еды, три раза в день.
Алена смотрела на пакет так, будто он мог укусить.
— А со мной? — спросила она тихо. — Со мной ты когда поговоришь?
Сергей потёр лицо ладонью. У него была эта привычка — тереть лицо, когда нечего сказать. Марина двадцать лет считала её усталостью.
— Мне-то что теперь делать? — Алена подняла голову, и в её голосе впервые прорезалось что-то злое. — Мне куда с тремя?
— Не знаю, — сказала Марина. — Честно. Не знаю.
Она вышла во двор. Настя всё ещё сидела на крыльце с котёнком, только молока в крышечке уже не было.
— Вы к нам ещё приедете? — спросила девочка.
— Нет, — сказала Марина и сама услышала, как это прозвучало.
Она доехала до моста через Хмелёвку и там остановилась. Заглушила мотор. Руки, которые весь день всё делали сами — складывали майки, наливали воду чужому ребёнку, застёгивали кнопки на ползунках, — вдруг начали трястись так, что пришлось зажать их между коленями. Она просидела минут двадцать. Мимо прошла машина, притормозила, из окна высунулся незнакомый мужик: «Помощь нужна?» Она махнула — езжай.
Потом умылась водой из бутылки, посмотрела в зеркало заднего вида и поехала домой, потому что суп надо было разогреть, а Лёша не любил с плёнкой.
Вера ждала у калитки. Стояла, скрестив руки, шестнадцать лет, отцовский подбородок.
— Ну что? — спросила она.
И Марина, которая полдня клялась себе, что никогда больше в этом доме не будет вранья, сказала:
— Папу отправляют на вахту. Надолго. Будем привыкать.
Вера смотрела на неё долго. Потом кивнула и ушла в дом.
Вечером Лёша спросил, куда именно едет папа. Марина сказала — на север. Кирилл, двенадцатилетний, молча гонял по столу солонку и не спросил ничего.
Ночью она перемыла всю посуду, потом перетёрла её ещё раз. В третьем часу поймала себя на том, что стоит с одной и той же тарелкой под краном и вода льётся впустую.
В шесть вечера Сергей не приехал.
Ни в шесть, ни в семь, ни в девять. Телефон был выключен. Лёша заснул на диване в одежде, потому что «папа же обещал». Марина отнесла его в кровать и до утра сидела на кухне.
Он приехал в воскресенье утром, когда она ушла в магазин за хлебом. Всего-то сорок минут. Когда вернулась — у калитки стоял его УАЗ, во дворе шумели дети, на столе лежал пакет конфет и новый мяч.
Сергей поднялся ей навстречу, виноватый и одновременно какой-то посветлевший.
— Я поговорил, — сказал он. — Всё нормально. Дети умные.
— Что ты им сказал?
— Что нам с тобой надо пожить отдельно. Что так бывает.
Вечером Лёша, укладываясь, спросил:
— Мам, а ты папу правда выгнала?
Она сидела на краю кровати и держала в руках его носок.
— Он тебе так сказал?
— Он сказал, ты решила. И что он будет приезжать, пока ты разрешаешь.
Марина досчитала до десяти. Не помогло.
— Спи, — сказала она.
На следующий день она позвонила Сергею и говорила ровно две минуты. Он оправдывался, говорил, что не хотел ломать детям лето, что успеется, что она сама первая начала врать про вахту — и вот тут ей нечего было ответить, потому что это была правда.
К среде деревня знала всё.
Не через неё и не через Сергея. Через аптеку, через автобус, через магазин, где продавщица Люба умела спрашивать «как вы там?» так, что становилось ясно: она уже в курсе, просто хочет подробностей из первых рук.
Кирилл узнал у пруда. Ему сказали пацаны — беззлобно, между делом: у твоего бати в Заречье такой же пацан бегает, только маленький.
В четверг он исчез.
Ушёл после обеда, сказал — к Мишке. Мишка в пять часов сам пришёл за ним. Марина обзвонила всех, кого могла, потом села в «Ниву» и поехала по трассе, вглядываясь в обочины, и всю дорогу считала, сколько километров может проехать двенадцатилетний пацан на подростковом велосипеде.
Он был в Заречье. Велосипед лежал у забора, а Кирилл сидел за столом на чужой кухне и ел борщ.
Марина остановилась в дверях.
— Он голодный приехал, — сказала Алена, не оправдываясь. — Два часа у калитки стоял, я его завела.
Кирилл поднял глаза от тарелки. Ложку не отложил.
— Я посмотреть, — сказал он.
— Посмотрел?
— Ага.
В комнате Ваня возил по полу деревянную машинку и урчал за неё мотором. Настя выглядывала из-за косяка. Дима спал.
Марина ждала, пока сын доест. Это было самое трудное — стоять в чужом доме и ждать, пока твой ребёнок доедает чужой борщ, и понимать, что суп у неё дома в кастрюле, и что мальчишка всё равно поехал сюда.
Уже во дворе, когда Кирилл закидывал велосипед в багажник, Алена вышла следом.
— Марина. Постойте.
— Что?
— Помогите мне.
— Чем? — Марина даже усмехнулась. — Хотите, я вам его подарю? Забирайте.
— Мне не он нужен. — Алена одёрнула футболку. — Мне нужно, чтоб он детей признал. Хотя бы Диму. У меня в свидетельствах прочерк. Все трое — прочерк. Я так росла, у меня самой прочерк, я знаю, каково это в школе.
— И?
— Он вас боится. Вас он послушает.
Марина смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается что-то мутное и совершенно не благородное.
— Вы понимаете, что это значит? Он признает — с него будут брать алименты на шестерых. Не на троих. На шестерых. Моей Вере в сентябре в колледж, общежитие, зимой уголь. Вы хотите, чтобы я сама у своих детей отрезала?
— А мои — не его?
— Ваши — его. — Марина открыла дверцу. — Только рожали вы их не для меня.
Она сразу поняла, что сказала лишнее. Алена не заплакала. У неё просто дёрнулся угол рта.
— Вам дом остался, — сказала она. — И машина. И большие уже. А мне двадцать девять и трое, и я третий год из дома выхожу только в магазин.
— Никто вас в этот дом не запирал.
— Никто, — согласилась Алена. — Езжайте.
Всю дорогу Кирилл молчал. Только у самого поворота сказал:
— У них холодильник пустой. Я открывал.
— Не лазь по чужим холодильникам.
— Я пить искал.
Дома их ждала Вера.
Она стояла посреди кухни, и лицо у неё было такое, что Марина сразу отправила Кирилла мыться.
— Мне Ленка Соловьёва сегодня рассказала, — сказала Вера. — Всё. Про Заречье, про троих, про то, что три года. Вся деревня знает, мам. Одна я узнаю от Ленки Соловьёвой на остановке.
— Вер…
— Ты мне про вахту говорила. Ты мне неделю в глаза врала.
— Я хотела, чтобы вы лето доживи спокойно.
— Спокойно! — Вера дёрнулась, задела табуретку. — А знаешь, что самое смешное? Я его видела. В октябре. В райцентре, у поликлиники. Он коляску катил, и рядом баба шла с девочкой.
Марина медленно села.
— Ты видела.
— Я спросила. Он сказал — это Васькина жена, у неё муж в больнице, он помогает. Он так спокойно сказал, мам! Ещё мороженое мне купил. И сказал: маме не говори, она сейчас на нервах из-за Лёшкиных ушей, ещё придумает себе. И я не сказала.
Она стояла и трясла головой, будто хотела вытрясти из неё этот октябрь.
— Я девять месяцев молчала. Я, получается, с ним заодно была.
— Тебе шестнадцать лет.
— А тебе сколько? — крикнула Вера. — Ты-то взрослая! Ты же мне неделю про север заливала! Ты такая же, как он!
Марина встала. Была секунда, когда рука сама пошла вверх, и она успела её удержать, и от этого стало ещё гаже, чем от всего остального.
— Иди к себе, — сказала она.
Вера ушла и хлопнула дверью так, что в серванте звякнуло.
В тот же вечер Марина позвала всех троих на кухню и рассказала. Без подробностей, без слёз, коротко: у папы есть другая женщина, у них трое детей, они живут в Заречье, папа теперь будет жить там, а не здесь. Врать больше не будет никто.
Лёша долго думал.
— А они наши? — спросил он наконец.
— Кто?
— Ну эти. Дети.
Кирилл ответил раньше:
— Пацан Ваня. Три года. Машинку деревянную возит.
Лёша кивнул, как будто это всё объясняло, и попросил добавки.
Через два дня приехала свекровь.
Нина Петровна вошла с банкой мёда, поставила её на стол, села и сорок минут говорила. Что она догадывалась. Что Серёжка всегда был слабый на бабью жалость, весь в отца. Что Марина зря отпустила его на эту пилораму — там компания. Что мужика надо держать в руках, а не только за огородом смотреть.
— Нина Петровна, — сказала Марина. — Вы к чему?
Свекровь помолчала. У неё дрожали губы, но она держалась прямо.
— Не подавай на развод пока. Полгода хотя бы. Он одумается, они все одумываются.
— А те трое? Они за полгода куда денутся?
— Так то не наши.
Вот на этом Марина её и выпроводила. Мёд не отдала — Лёша любил.
Заявление она отнесла в райцентр в конце июля. Развод, алименты. Дальше пошло обычное, скучное, бумажное — очереди, копии, «недостаёт справки».
В августе Сергей приехал сам. Без конфет. Постучал в калитку, хотя двадцать лет заходил как хозяин.
— Мне трактор продать надо, — сказал он с порога. — Покупатель из Сосновки, ждать не будет.
Трактор был старый МТЗ, брали его в кредит на двоих, чинили каждую весну, и Марина каждую весну говорила, что от него одни расходы.
— Продавай.
— Я хотел по-хорошему. Половину тебе.
Она смотрела на него и думала, какой он стал аккуратный. Побрился, рубашку выгладил. Никогда сам не гладил.
— Не половину, — сказала она. — Сто пятьдесят. Вере на колледж и общежитие, и уголь на зиму. Остальное — твоё, делай что хочешь.
— Марин, я тебе клянусь…
— Не клянись. Просто привези.
Он привёз шестьдесят через неделю. Потом ещё двадцать. Потом позвонил и сказал, что «зажало», что надо было закрыть долг за дрова и купить инструмент, потому что он уезжает на вахту, в Сургут, через знакомого, и оттуда сразу пойдут нормальные деньги, и он всё вернёт с первой получки.
Марина не стала слушать до конца.
Она поехала в Заречье. Не скандалить — просто посмотреть, куда ушли деньги. Пришла пешком от остановки, потому что «Ниву» уже присматривал сосед Витька, и она берегла машину до сделки.
Крыша у дома была всё та же, латаная. Забор тот же. Во дворе стояла новая стиральная машина в коробке, ещё не распакованная.
Алена вышла на крыльцо с Димой на бедре. Дима уже стоял на ногах, держась за материн подол.
— Он вам сказал, что долг за дрова? — спросила Марина.
— Он мне сказал, что вы своё получили.
Они помолчали.
— Машинка сколько стоит?
— Двадцать три. — Алена усмехнулась криво. — Я три года на руках стирала. На троих. Я не просила, он сам привёз. И ещё телефон себе взял. И билеты.
— Значит, всем понемножку.
— Ага, — сказала Алена. — Как всегда.
Марина повернулась уходить и вдруг спросила:
— Он вам про Сургут говорил?
— Говорил. Что через полгода вернётся и всё оформит.
— Мне он то же самое говорил. Только про весну.
Алена вдруг села на ступеньку, прямо как в тот первый день, и прижалась щекой к Диминой макушке.
— Я его и не жду уже, — сказала она. — Я картошку жду. Мне бы до октября дотянуть.
Марина стояла у калитки и понимала, что если сейчас начнёт что-то предлагать, то не остановится никогда — так уж у неё было устроено. Она знала за собой эту дурную привычку: тащить всё, что плохо лежит, включая чужие беды.
— В Марьевке огурцы принимают по двадцать, — сказала она. — Не бог весть что, но живые деньги. У вас теплица стоит пустая.
— Мне не с кем детей оставить.
— Это уже не мой вопрос.
Она дошла до остановки и полтора часа ждала автобус.
Сергей уехал в конце августа. Позвонил из Тюмени, весёлый, сказал, что устроился, что вахта месяц через месяц, что теперь всё будет по-другому. Просил дать трубку Лёшке. Лёшка держал телефон обеими руками и кивал, будто отец мог его видеть.
«Ниву» Марина продала Витьке в первых числах сентября. Он торговался и всё повторял: «Марин, ты подумай, как без машины-то». Она думала. Без машины было плохо. Без ста двадцати тысяч на общежитие, учебники, ботинки и уголь было хуже.
Вера, узнав, устроила скандал. Заявила, что никуда не поедет, что пойдёт к Любе в магазин продавцом, что она уже взрослая и не позволит мать грабить.
— Кто у тебя в магазине останется через десять лет? — спросила Марина. — Любка? Ей пятьдесят два, она до пенсии доработает и всё.
— А ты? Ты кем останешься?
— Я — поваром в школьной столовой. С октября выхожу. Место освободилось, Галина Ивановна уходит.
Вера уехала в райцентр восьмого сентября. На автобусе, с двумя сумками. Плакала на остановке — не потому, что уезжала, а потому, что мать провожала её пешком.
С деньгами от Сергея вышло, как выходит у таких, как Сергей. В октябре он перевёл двадцать тысяч. В ноябре — ничего, зато прислал фотографию: он в оранжевой куртке на фоне снега и труб, улыбается. Марина показала фото детям и убрала телефон.
Уголь она взяла на две тонны меньше, чем обычно. Топили экономно, спали в одной комнате. Работа в столовой начиналась в шесть, до школы было двадцать минут пешком, и в ноябре по темноте, по замёрзшей грязи это оказалось не самым тяжёлым в её жизни.
Кирилл ездить в Заречье не перестал.
Первый раз она узнала случайно — по грязи на его штанах и по тому, что он не смог соврать. Отругала. Он выслушал, а через неделю поехал снова.
— Мам, ну им же не виноватые, — сказал он.
— Я знаю, что не виноватые.
— Тогда чего ты злишься?
Она не смогла объяснить. Она злилась не на них — на то, что её двенадцатилетний сын нашёл выход из этой истории быстрее, чем она, и что выход этот проходил по трассе, по обочине, мимо фур.
— По обочине не езди, — сказала она. — Езжай через поле. И до темноты дома.
Зелёный велосипед со скрипучим багажником в октябре пригнал сам Кирилл — Алена отдала, сказала, что ей его девать некуда, а пацану на большом удобнее. Марина хотела выбросить, потом смазала цепь.
В конце ноября сын вернулся с полным рюкзаком антоновки и с банкой солёных огурцов.
— Это тебе, — сказал он, выставляя банку на стол. — Она сказала — за теплицу.
— За какую теплицу?
— Ну, она огурцы сдавала. В Марьевку. Настьку в садик взяли в Заречье, старшую группу, ей теперь легче.
Марина взяла банку. Обычная трёхлитровая, крышка железная, под ней укроп и лист хрена.
— Дима как? — спросила она. — Кашлял в тот раз.
— Нормально. Бегает уже. Меня Кила зовёт.
— Кирилл, а не Кила.
— Ему три ещё не исполнилось, чего ты.
Она поставила банку в подпол, к своим, а яблоки высыпала в таз перебрать — половина была битая, до Нового года бы не дожили.
— В четверг в Заречье уголь дешевле привезут, наши мужики скидываются, — сказала она. — Скажи ей, пусть Михалычу позвонит, он берёт вагон на всех.
Кирилл кивнул, натянул шапку и потащил велосипед в сарай — цепь опять слетела, надо было чинить до снега.
