Мальчик бросился спасать девочку из реки. А когда вытащил её на берег — потерял дар речи…
Они не были знакомы. Просто два ребёнка на летнем берегу — шум речки, смех, солнце в зените. Кирилл пришёл на реку с дедушкой, ловить рыбу, как каждое лето. Ему было девять. Она — на вид лет шести — бегала по камушкам, смеялась и подкармливала уток хлебом.
Он заметил, как она оступилась. Скользнула вниз. Всё случилось в несколько секунд: крик, всплеск, пустота на поверхности.
Кирилл не думал. Сбросил майку и прыгнул в воду. Девочка барахталась, уходила ко дну. Он поймал её, больно ударился ногой о камень, но не отпустил. Вытянул на берег, задыхаясь. Она дышала. Плакала, обнимая его мокрыми руками. Живая.
И вот тут он замер.
На её шее болтался…
Белый пластиковый кармашек на шнурке, из тех, куда вкладывают проездной. Вода забралась внутрь, бумага размокла и пошла пузырями, но крупные буквы, выведенные фломастером, ещё держались.
«АСЯ, 6 лет. ЭПИЛЕПСИЯ. Если приступ: положить на бок. Ничего не класть в рот. Не держать. Вызвать скорую. Мама Марина, 8-9…»
Кирилл прочитал два раза. Слово он где-то слышал, кажется, в кино, и оно ничего ему не объясняло. А потом девочка перестала плакать. Просто оборвала себя на середине вдоха, будто кто-то выключил звук. Глаза уехали вбок, спина выгнулась, пятки заскребли по гальке.
Он не помнил, как оказался на коленях. Помнил только, что руки делали всё раньше головы: перевернул её на бок, лицом к воде, подсунул под щёку скомканную майку, чтобы не билась о камни, и убрал руки. Не держать. Держать хотелось страшно, до дрожи в локтях, и он не держал. Считал вслух, потому что больше нечего было делать, и сбивался на седьмом.
— Дед! — заорал он так, что горло разодрало. — Дед, сюда, скорее!
Пётр Матвеевич бежал от заводи, роняя на ходу удилище, и по дороге зацепил ногой садок. Садок опрокинулся, плотва посыпалась на горячие камни и запрыгала серебром, и никто её потом не собрал. Дед опустился рядом, посмотрел на бумажку в кармашке, на часы, вытащил из нагрудного кармана свою кнопочную «Нокию» и полез на бугор к трансформаторной будке, потому что связь у реки ловилась только там.
— Скорая, Осиновка, берег у старого моста, — доносилось сверху. — Девочка шесть лет, тонула, вытащили, сейчас судороги. Эпилепсия, написано на шее. Да, дышит. Двадцать минут четвёртого… нет, двадцать минут третьего.
Приступ кончился сам. Ася обмякла, лицо у неё стало серым, губы синеватыми, дышала она хрипло, с бульканьем, и не открывала глаз. Дед накрыл её своей брезентовой курткой, а Кириллу велел сесть на солнце и не мокнуть. Кирилл сел. Голень саднило, по ней шла густая тёмная полоса от колена вниз, и он этого не замечал.
Вот тогда он и увидел его в первый раз. Метрах в тридцати выше по течению, в ивняке, стоял мальчишка постарше, лет тринадцати, в закатанных до колен спортивных штанах. Штаны у него были мокрые. Не забрызганные, а тёмные от воды, до самых колен, и с них капало. Мальчишка не подошёл. Он смотрел, как дед поправляет куртку, а когда со стороны деревни затарахтел велосипед, повернулся и ушёл в ивы, ни разу не оглянувшись.
Первой приехала Нина Сергеевна, фельдшер с ФАПа, с чемоданчиком на багажнике. Она послушала, померила, спросила у Кирилла, сколько девочка была под водой, и он честно ответил, что не знает, что мало, что он сразу прыгнул. Скорая из райцентра пришла через сорок минут. Асю унесли на носилках, и Кирилл смотрел, как за ней волочится по траве мокрый шнурок с белым кармашком.
Марина прибежала на берег уже к пустому месту. Она приехала автобусом, тем, что приходит в двадцать минут четвёртого, в руке у неё был аптечный пакет с чеком, и она держала его так, будто это самое важное, что у неё есть. Ей объяснили. Она села на камни, ровно на то место, где лежала дочь, и молчала минуты две. Потом спросила, куда повезли, и побежала обратно к трассе ловить попутку.
Вечером дед чистил ту рыбу, которую поймал до всего этого. Кирилл сидел на крыльце, зелёнка на голени стягивала кожу, есть не хотелось.
— Не думай, — сказал дед, не поворачиваясь. — Ты всё сделал.
— А почему её одну оставили?
Дед положил нож.
— Это не наш вопрос, Кирюха.
В десятом часу Марина пришла к ним сама. Из больницы её отпустили до утра, Асю оставили под наблюдением. Она стояла в дверях, в кофте не по погоде, и от неё пахло больничным коридором.
— Спасибо, — сказала она Кириллу и почему-то поклонилась, коротко, как в церкви. — Я тебе всю жизнь должна.
Дед налил ей чаю. Она держала кружку двумя руками и говорила быстро, не давая себя перебить. Что лекарство кончилось семнадцать дней назад. Что по льготному рецепту его в сельской аптеке нет и не было, что в райцентре обещали, потом опять обещали, что она ездила третий раз и сегодня наконец получила, вот, пакет, чек, всё. Что без таблеток приступов не было почти год, а без них они возвращаются, и она это знала, и всё равно ничего не могла сделать быстрее, потому что автобус ходит два раза в день.
— Врач в приёмном написала, что ребёнок был без присмотра, — сказала она и посмотрела на деда. — Пётр Матвеевич. Если придут спрашивать, скажите, что я отходила. На пять минут, за ивы. Что я там была.
— Врать не буду, Марина, — сказал дед. — И тебе не советую.
— У меня Данилка в седьмой класс идёт. Я в пекарне с четырёх утра. Мне на комиссии в прошлый раз сказали: ещё раз и будем решать вопрос об интернате, там, мол, специалисты и режим. Вы понимаете, что такое интернат для такой, как Ася?
Дед понимал. Он всё равно не соглашался, и они посидели молча, и было слышно, как в сенях капает из рукомойника. Тогда Марина повернулась к Кириллу.
— Ты же не видел, одна она была или нет? Ты же рыбу ловил.
Кирилл смотрел на её руки. Ногти обломаны, на костяшке ссадина. У него внутри что-то торопливо согласилось раньше, чем он успел подумать.
— Не видел, — сказал он.
Дед не поправил его. Дед вообще ничего не сказал, и это оказалось хуже любого нагоняя.
Данила пришёл через два дня, в самое пекло, и принёс майку. Ту самую, что осталась на камнях, застиранную, с не отошедшим до конца ржавым пятном.
— Мамка велела отдать, — буркнул он. — Асю завтра выписывают.
Он потоптался у калитки, потом всё-таки сел на перевёрнутое ведро.
— Ты никому не сказал, что я там стоял.
— Не сказал.
Данила поковырял пальцем облупившуюся краску на ведре и рассказал, глядя в землю, что было в позапрошлое лето. Что его самого затянуло у омута под ивами, что вытащили мужики с той стороны, вытащили из воды уже без сознания, и что с тех пор он в реку не заходит. Совсем. Даже ноги мочить противно, будто вода живая и помнит его.
— Я зашёл, — сказал он. — По колено зашёл. И всё. Ноги как деревянные. Я стоял и смотрел, как ты плывёшь.
— Ты бы утонул, — сказал Кирилл. — Ты же не умеешь.
— Она моя сестра.
Больше они к этому не возвращались. Зато со следующего дня у Кирилла в Осиновке появился свой человек: Данила катал его на раме, показывал, где берут окуни, где старая кузница, у кого сад без собаки. И ещё они ходили в затон, за поворотом, где вода тёплая и по пояс даже в середине. Кирилл, девяти лет от роду, учил тринадцатилетнего Данилу лежать на воде.
— Ляг на спину. Я держу под лопатки. Не дёргайся, дыши.
Данила ложился и через три секунды вставал, отфыркиваясь, злой, красный. Потом лежал пять секунд. Потом десять. К концу первой недели он проплывал по-собачьи метра три, до коряги, и вылезал на берег с таким лицом, будто переплыл Волгу.
— Мамке не говори, — сказал он. — И вообще никому. Засмеют.
Кирилл поклялся.
А в середине августа к дому Марины подъехала белая «Нива». Оказалось, что из районной больницы сообщение уходит само, без всяких соседей: несчастный случай с ребёнком, они обязаны. Приехали инспектор по делам несовершеннолетних, женщина в форме, и специалист опеки, и участковый заглянул. Нина Сергеевна тоже была: она записала в карте время вызова, четырнадцать двадцать, и время, когда мать появилась в больнице.
Утром дед разбудил Кирилла раньше обычного.
— Тебя позовут. Спрашивать будут при мне, я твой законный представитель на сегодня, я подписал. — Он помолчал. — Подсказывать не стану. Сам решай, что говорить. Только знай: Марина уже сказала, что была на берегу. А автобус её пришёл в шестнадцать двадцать, и билет у неё в кармане лежит, и в аптеке чек пробит на четырнадцать ноль пять. Ты понял, что это значит?
— Что ей всё равно не поверят.
— Что твоё «не видел» её уже не спасёт. Оно теперь только тебя касается.
В сельсовете пахло пылью и старой краской. Инспектор оказалась немолодой женщиной с усталым лицом, разложила бумаги и сказала, что это не допрос, а беседа, и что Кирилл молодец. Кирилл сидел на стуле, не доставая до пола, и смотрел на графин.
— Расскажи, как всё было. С самого начала.
И он рассказал. Как она кормила уток. Как оступилась. Как он плыл и как ударился ногой. Он дошёл до кармашка на шнурке и остановился, потому что дальше начиналось то место, где надо было выбирать.
Марина сидела у стены, сложив руки на коленях. Она не смотрела на него, но он чувствовал этот взгляд затылком, как солнце.
— Никого рядом с ней не было, — сказал Кирилл. — Взрослых не было. Я весь берег видел, там открыто.
Инспектор кивнула и записала.
— И ещё. У неё лекарство кончилось. Семнадцать дней. Тётя Марина в тот день в райцентр ездила за ним, привезла, у неё чек. Ей три раза говорили приезжать. Это надо записать? Вы запишите, это важно.
— Записала.
— И там был Данила.
В комнате стало тихо. Марина подняла голову.
— Он стоял в воде по колено, вон там, в ивах. Он не мог дальше. Его самого позапрошлым летом у омута вытаскивали, он с тех пор боится. Он не убежал, он стоял и смотрел, и его штаны были мокрые до колена, я видел, когда вылез.
Он говорил и слышал свой голос со стороны, чужой и слишком громкий. Он знал, что делает. Он обещал.
Дверь скрипнула. Данила стоял в проёме с бидоном молока в руке, он пришёл искать мать и, видимо, стоял там уже давно. Он посмотрел на Кирилла ровно одну секунду, поставил бидон на пол, аккуратно, чтоб не расплескать, и вышел. Молоко всё равно качнулось и потекло по крышке.
Дальше было скучно и долго, как всё настоящее. Протокол, подписи, «ознакомлен». Марину привлекли по статье за ненадлежащее исполнение обязанностей, штраф пятьсот рублей, и она заплатила его в тот же день на почте, чтоб не тянулось. Семью поставили на учёт как находящуюся в социально опасном положении: это означало проверки, акты обследования, разговоры и папку с их фамилией в районе. Нина Сергеевна, злая как никогда, увезла копию протокола в райздрав и добилась того, чего не могла добиться полгода: препарат для Аси стали привозить в ФАП по графику, и с сентября Марина за ним больше не ездила.
А Асю Марина всё-таки отправила в райцентр, к своей матери. Не в интернат, к бабушке: там школа с продлёнкой, там больница в трёх остановках, там кто-то дома в четыре утра. Кирилл узнал об этом от деда. Он думал, что обрадуется, потому что так безопаснее, и не обрадовался совсем.
Марина перестала здороваться. Не ругалась, не приходила скандалить, просто отводила глаза, когда они с дедом шли мимо пекарни. Один раз, уже в конце месяца, столкнулись у автолавки, и она сказала деду:
— Вы, Пётр Матвеевич, всё правильно сделали. Я знаю. Вы только не ждите, что я вам за это в глаза посмотрю.
Дед ответил, что и не ждёт.
Последние две недели августа Кирилл ловил рыбу один. Данила не появлялся ни на берегу, ни у затона, а когда Кирилл сам пришёл к их дому, вышла соседка и сказала, что мальчишка на покосе с дядькой. Соврала, наверное. Из окна кто-то смотрел.
Тридцать первого числа, за день до отъезда, Кирилл в последний раз спустился к затону. Данила сидел на коряге, кидал в воду мелкие камни.
— Меня во дворе теперь «спасателем» зовут, — сказал он вместо приветствия. — Это они добрые ещё.
— Прости.
— Да ладно. — Он бросил ещё один камень. — Я мамке сам сказал. На другой день. Что я там был и что я не смог. Она сначала не поверила, думала, я тебя выгораживаю. Потом поверила.
— И что?
— Ничего. Молчала долго. Потом сказала, чтоб я учился плавать, а то она так с ума сойдёт. — Данила усмехнулся углом рта. — Только я с тобой хотел. С мужиками стыдно.
Он стянул футболку, вошёл в воду по пояс, постоял, привыкая, и лёг на спину сам, без рук под лопатками. Продержался, наверное, секунд двадцать. Кирилл стоял по колено в тёплой воде и считал вслух, и в этот раз ни разу не сбился.
Следующим летом, в середине июля, Кирилл приехал в Осиновку с новыми удочками и старым садком. Река обмелела, старый мост подпёрли брёвнами, у берега появилась табличка «Купание запрещено», которую никто не читал.
Ася играла на камнях в оранжевом спасательном жилете. Ей исполнилось семь, она вытянулась, и жилет был велик и топорщился на плечах. Данила стоял в воде по грудь, между ней и течением, и мок с явным удовольствием: за зиму он вымахал и ходил теперь как человек, у которого есть дело.
Ася подошла первая, деловито оглядела Кирилла и сунула ему под нос новый кармашек на шнурке, уже не размокающий, в плёнке, запаянной на ФАПе.
— Прочитай. Я проверяю, кто как читает.
— Зачем проверять?
— Мама говорит, взрослые до конца не дочитывают. Только первую строчку и бегут.
Внутри лежала полоска бумаги, напечатанная на принтере. Кирилл прочитал вслух, как просили. Имя. Возраст. Диагноз. Что положить на бок и ничего не класть в рот. Что не держать. Что вызвать скорую. Мамин номер. И ниже, от руки, синей пастой, аккуратными буквами: «Данила, брат, 8-9…», а под ним ещё одна строчка: «Пётр Матвеевич, дом у поворота, третий с краю».
— Тут теперь три номера, — сказал он.
— Мама сказала, один всегда занят, — объяснила Ася и посмотрела на него внимательно, как учительница. — Ты дочитал?
Он дочитал всё, до последней строчки, и ни разу не запнулся.
