Осталась совершенно одна в 75 лет. Дети выросли и не звонят, а если я звоню им сама, то они вечно заняты. В старости мы для них обуза
Мне семьдесят пять. Возраст солидный, но из ума не выжила, ноги ходят, руки делают. Живу одна в своей "двушке", где когда-то было шумно, весело, где росли мои дети - Игорь и Лена. Мужа похоронила десять лет назад, и с тех пор пустота начала медленно, но верно заполнять углы.
Дети выросли. Игорь стал большим начальником, вечно в разъездах, командировках. Лена - мать двоих подростков, работает, крутится как белка в колесе. Я все понимаю. Жизнь сейчас такая - сумасшедшая, быстрая. Им некогда. Но разве найти две минуты, чтобы просто спросить "Мам, ты жива?", это так сложно?
Раньше звонки были моей инициативой. Каждое утро начиналось с ритуала. Надеваешь очки, ищешь в списке "Сынок". Гудки. Долгие, тягучие.
- Да, мам, я на совещании, говори быстро, - голос сухой, деловой. - Игореш, просто хотела узнать, как ты... - Мам, все нормально. Жив-здоров. Давай потом, люди ждут. И короткие гудки. "Потом" обычно не наступает. Звоню Лене.
- Мамуль, привет! Ой, у меня тут Артем двойку получил, суп убегает, я тебе перезвоню! И снова тишина. Перезвонит она, может быть, через три дня, когда ей самой что-то понадобится - рецепт солений или узнать, не завалялись ли у меня старые документы.
Такое чувство, что я превратилась в назойливую муху. В старую, ненужную вещь, которую забыли выбросить, и она пылится в углу, мешаясь под ногами. Каждый мой звонок для них - это раздражитель. Я слышу это в их интонациях, в тяжелых вздохах, в этом вечном "нам некогда".
Последней каплей стал мой день рождения в прошлом месяце. Юбилей, 75 лет. Я не ждала банкетов. Напекла пирогов, достала парадный сервиз. Думала, посидим вечером, чаю попьем. Утром пришла смс от сына:
"Мам, с днем рождения! Здоровья! Денег перевел на карту. Приехать не смогу, завал на работе". Днем позвонила Лена:
"Мамулечка, поздравляю! Мы так хотели заскочить, но у внука тренировка, потом репетитор. Давай на выходных?". На выходных никто не приехал. И через неделю тоже. Пироги засохли, я скормила их птицам во дворе.
И тогда пришло горькое осознание. В старости родители становятся обузой. Балластом. Пока мы молодые, сильные, пока можем помогать деньгами или сидеть с внуками - мы нужны. Как только силы уходят, и нам самим требуется простое человеческое участие - мы становимся "проблемой", от которой отмахиваются, как от назойливого спама.
Решение пришло само. Перестать звонить. Совсем. Не навязываться. Не выпрашивать эти крохи внимания, как нищий на паперти. Если я им нужна - вспомнят. Если нет - значит, нет.
Прошел месяц.
Сын позвонил один раз. Через две недели после того, как я положила трубку и решила: всё, хватит. Голос у Игоря был торопливый, между двумя дверями, между лифтом и машиной — я уже научилась различать эти оттенки.
— Мам, ты как? Я тут подумал, давно не созванивались.
«Давно» — это был мой звонок, на который он ответил сквозь зубы две недели назад. Я хотела сказать ему правду: что я всё это время сидела у телефона и ждала, что он сам наберёт. Что считала дни. Что под подушкой лежала старая фотография, где ему четыре года и он спит у меня на коленях в электричке. Но я сказала другое:
— Жива, сынок. Всё хорошо.
— Ну и славно, ну и славно. Слушай, я в командировку улетаю, на десять дней. Если что — Ленке звони.
— Хорошо, Игорёш.
— Целую, мам.
Гудки. Семнадцать секунд разговора. Я засекла потом — на кухонных часах с кукушкой, которые подарил мне покойный Володя на тридцатилетие свадьбы.
Лена не позвонила вовсе.
И знаете, что странно? Первую неделю было больно. Очень. Я ходила по квартире и разговаривала сама с собой, чтобы не разучиться слышать собственный голос. Поливала фикус, который Володя притащил из своего НИИ ещё при Брежневе, и рассказывала ему, как Артёмка в третьем классе принёс мне с урока труда деревянную ложку с криво выжженным «БАБУЛЕ». Ложка до сих пор лежала в верхнем ящике, рядом с метриками и квитанциями.
А потом… потом случилось то, чего я не ждала.
Я вышла во двор покормить птиц. Пенсионерка с авоськой хлебных корок — типичное зрелище, никто и не оборачивается. Голуби слетались тучей, а с лавочки напротив на меня смотрела женщина — седая, в синем берете набекрень, с прямой спиной балерины.
— Вы каждый день их кормите? — спросила она.
— Каждый, — ответила я. — А что, мешаю?
— Наоборот. Я месяц за вами наблюдаю. Думаю — вот живой человек. Не в телефоне сидит, не сериалы у окна смотрит, а делом занят.
Её звали Римма Сергеевна. Семьдесят восемь лет, бывшая преподавательница французского, вдова, бездетная. Через полчаса мы пили у меня чай с засохшими сушками, и она рассказывала, как в шестьдесят восьмом водила группу студентов в Париж, и одна девочка влюбилась в гида, и был скандал на весь институт. Я смеялась так, что у меня заболели щёки. Я уже забыла, что щёки могут болеть от смеха.
— Зинаида, — сказала она на прощание, — а что вы дома сидите? У нас при библиотеке клуб. Стихи читаем, чай пьём, иногда спорим до хрипоты. Приходите в четверг.
Я пришла. В стареньком, но чистом кримпленовом платье, с подкрашенными губами — впервые за десять лет после Володи. И там был дед Михаил Петрович, восьмидесяти двух лет, который читал Гумилёва наизусть и слегка прихрамывал после инсульта. И Тамара Ивановна, которая в шестьдесят пять выучилась рисовать акварелью. И ещё человек семь — все мои ровесники, все «ненужные» своим занятым детям, и все — живые, говорящие, чувствующие.
Я записалась в клуб. Потом — на курсы компьютерной грамотности при ЖЭКе, бесплатные, для пенсионеров. Освоила, представьте, эту самую электронную почту. Завела что-то вроде дневника в тетради — каждый день одну страничку, мелким почерком, как когда-то в молодости.
Дни побежали. Не полетели — для семидесяти пяти это слишком, — но пошли ровно, по делу. Я перестала смотреть на телефон.
Прошло три месяца.
И вот тогда — в среду, в шесть вечера — раздался звонок. Не мобильный, а городской, тот самый, на трюмо, с витым проводом, который мы с Володей покупали ещё в восемьдесят девятом.
— Мама. — Голос Лены был странный. Низкий, без своей вечной скороговорки. — Мама, ты где?
— Дома, дочка. Где же мне быть.
— Я тебе на мобильный третий день звоню. Ты не берёшь.
— А я его в сумке оставила. На репетиции была.
Пауза. Долгая, как зимняя ночь.
— На какой репетиции?
— У нас в клубе концерт ко Дню Победы готовим. Я Цветаеву читаю.
Снова пауза. И вдруг — то, чего я не слышала от своей сорокалетней дочери, кажется, лет тридцать:
— Мам… можно я к тебе приеду? Сейчас?
— Что-то случилось, Леночка?
— Случилось. Серёжа от меня уходит. К другой. Молодой.
Я опустилась на пуфик у трюмо. И поняла страшную вещь: в первую секунду я почувствовала не жалость, а что-то очень похожее на торжество. Такое маленькое, мерзкое, тёплое торжество — вот, мол, вспомнила. Прибежала. И мне стало стыдно за себя так, как давно не было стыдно.
— Приезжай, — сказала я. — У меня борщ есть. Свежий.
Она приехала через сорок минут. Без косметики, в той же блузке, в которой ходила на работу, с распухшими глазами. И я впервые за много лет увидела не «вечно занятую Лену», не мать-белку в колесе — а свою девочку, которой когда-то заплетала косички и читала «Аленький цветочек».
Мы сидели на кухне до часу ночи. Она говорила, я слушала. Иногда подливала чаю. Не учила, не ругала Серёжу, не говорила «я же предупреждала» — потому что я ничего не предупреждала, я её мужа толком и не знала, и это тоже была моя вина, не только её.
— Мам, — сказала она под утро, когда уже разложила диван в зале, как в детстве, — а почему ты мне не звонила всё это время? Я сначала радовалась — некогда было. А потом… потом мне стало страшно. Будто тебя не стало. Будто ты обиделась — и всё.
Я молчала. Что я могла ответить? Что да, обиделась? Что устала быть голосом в трубке, который раздражает?
— Леночка, — сказала я наконец. — Я не обиделась. Я просто… я поняла одну вещь. Мать должна быть нужна — а не навязываться. И если я не нужна — значит, надо жить свою жизнь, а не сидеть у телефона.
Она расплакалась. Тихо, в подушку, как в семь лет, когда её обидела соседская Олька.
А утром позвонил Игорь. Лена ему написала ночью — что у неё с Серёжей, и что она у меня. Игорь приехал к обеду, прямо из аэропорта, с чемоданом на колёсиках, небритый, в дорогом, но мятом пиджаке. Привёз торт «Прага» — мой любимый, он, оказывается, помнил.
Мы сидели втроём за круглым столом, под абажуром, который ещё Володя вешал. Я смотрела на своих взрослых, уставших, не очень счастливых детей и думала: вот же они. Никуда не делись. Просто жизнь их закрутила так, что они забыли, как меня зовут — не «мама», а Зинаида Павловна, человек, отдельный от них человек, со своими стихами Цветаевой и подругой Риммой в синем берете.
— Мам, — сказал вдруг Игорь, — а поехали летом ко мне на дачу? На месяц. Я отпуск возьму. Настоящий. Первый за восемь лет.
Я хотела сказать «поехали». Но вместо этого ответила:
— Сынок, на месяц не смогу. У нас в июле поездка в Псков, от клуба. Я уже взнос внесла. Давай на две недели?
Он посмотрел на меня странно. Долго. И вдруг улыбнулся — той самой мальчишеской улыбкой, которую я не видела лет двадцать.
— Ну ты даёшь, мать. Хорошо. На две недели.
…Знаете, я не стала им мстить. Не стала припоминать засохшие пироги и юбилей в одиночестве. Жизнь сама всё расставила.
Просто я больше не звоню каждое утро. Я звоню, когда мне есть что сказать. И они теперь звонят — потому что заметили: мать, оказывается, не вечная. Мать, оказывается, может уйти не только в могилу, но и в свою жизнь — и тогда её придётся догонять.
Лена с Серёжей, кстати, помирились. Через полгода. Он, как водится, навылечился от своей молодой и приполз обратно. Я в это не лезла — не моё дело. Артёмка стал заезжать ко мне по субботам, мы с ним играем в шахматы, он меня обыгрывает, но злится, когда я поддаюсь.
А Римма Сергеевна на той неделе сказала мне за чаем:
— Зинаида, а вы знаете, в чём наша главная ошибка? Мы думаем, что любовь детей — это когда они звонят. А она — когда они помнят. А помнят они тех, кто сам себя помнит. Кто не растворился в них без остатка.
Я записала эту фразу в свою тетрадь. Мелким, ровным почерком.
И ещё дописала снизу, для себя: «В семьдесят пять жизнь не кончается. В семьдесят пять она, оказывается, только начинает быть твоей собственной».
