— Положи обратно и иди на пост, — бросила старшая сестра Клавдия Фёдоровна, не глядя на меня.
Я стояла в дверях одиннадцатой палаты детского инфекционного отделения и прижимала к груди крошечный, лёгкий, как пушинка, свёрток. В коридоре пахло хлоркой и старым линолеумом — запах обычного утра в больнице, где не хватает ни людей, ни терпения.
— Алина, ты у нас вторую неделю, — Клавдия поправила очки. — Отказников привозят регулярно. К каждому привяжешься — сгоришь. Завтра комиссия, готовь карточки. А этого через три дня заберут в интернат.
— Он же живой, — сказала я. — Он даже не плачет. Просто смотрит в потолок.
— Сентиментальности оставь дома.
Она ушла, постукивая каблуками. Я осталась с мальчиком, которого сама назвала Кириллом, когда он впервые обхватил мой палец.
Всё началось вчера после обеда. Я зашла в дальнее крыло за расходниками и услышала не крик, а едва слышный всхлип — будто кто-то давно сдался и больше не ждёт ответа. В кроватке лежал малыш с пересохшими губами. Рядом — ледяная, недопитая бутылочка.
Я подогрела смесь, протёрла соску, поднесла к губам. Он открыл глаза — в них не было детской беззаботности, только усталое смирение. С того дня каждый перерыв я бежала к нему: меняла пелёнки, держала столбиком, напевала колыбельные. Санитарки шептались: «Мать Тереза нашлась». Мне было всё равно. Щёки Кирилла порозовели, он стал узнавать мои шаги.
В среду я услышала разговор в ординаторской. Главврач Рогозин, человек отчётов и печатей, говорил сухо:
— В пятницу утром машина из опеки. Койко-день стоит денег.
— Он ещё слабый, — неожиданно возразила Клавдия.
— Вопрос закрыт.
Я вошла, не постучав:
— Вы не можете отправить его в интернат с таким недовесом.
— Вернитесь на пост, — отрезал Рогозин. — Вы ставите капельницы, а не решаете судьбы.
— Дайте неделю. Я найду семью или фонд.
— В пятницу в девять — машина. Свободны.
Ночью я обзванивала центры помощи. «Только по заявке главврача». «Рассмотрим через тридцать дней». «Мы работаем в другом регионе». К четвергу список иссяк, а надежда — тоже.
К палате подсела Клавдия с чаем:
— Пей. Я двадцать лет здесь. У меня есть связи в кризисном центре «Луч». Выписки уже ушли. Они приедут утром — раньше, чем казённый УАЗ.
В пятницу к крыльцу подъехали не одна машина. Вошли юрист, опека, пара Анна и Павел — профессиональные приёмные родители — и сопровождение, которое Рогозин явно не ждал.
— Мы за Кириллом, — спокойно сказала представительница фонда. — Передача согласована.
Главврач побледнел. Камера смотрела прямо в лицо, когда он пробормотал про «благо детей».
Кирилл не заплакал, увидев Анну. Ухватился за рукав. Я проводила их до машины, коснулась тёплой щеки:
— Расти большим.
Рогозин потом шипел про «перепрыгнули через голову», но подписывал акты спонсорства, когда фонд обещал новые кроватки для отказников.
Через год на пост лег конверт без адреса. На фото — румяный мальчик с кубиками. Надпись: «Нашему ангелу Алине. Кириллу год. Он пошёл».
Я спрятала снимок в карман и услышала Клавдию:
— Поступление. Девочка, три месяца.
— Иду, — сказала я. — Одиннадцатая готова.
