— У нас родится ребёнок, а ты будешь мешать… Марина Петровна не сразу поняла, что сын сказал это всерьёз. Она стояла у плиты, помешивая гречневую кашу, которую Денис с детства любил с жареным луком, и ждала, что он сейчас неловко улыбнётся, обнимет её за плечи и скажет: «Мам, да я пошутил». Но Денис не улыбался. Он сидел за кухонным столом, взрослый, усталый, с серым лицом, и теребил край салфетки. Рядом с ним молчала Лера, его жена. Она не поднимала глаз. Только ладонь её лежала на животе, ещё небольшом, но уже заметном под мягким свитером.
— Мешать?
— переспросила Марина Петровна тихо.
— Мам, ну не так…
— Денис поморщился.
— Просто места мало. Двушка, сама понимаешь. Нам нужна детская. Ребёнку нужен режим, тишина. Ты работаешь посменно, приходишь поздно. Потом телевизор, разговоры по телефону…
— Я телевизор в наушниках смотрю, — сказала она.
— Дело не только в телевизоре. В кухне стало слышно, как на плите булькает каша. Марина Петровна выключила газ и зачем-то сняла кастрюлю с конфорки, хотя каша ещё не дошла. Руки делали привычное, потому что голове требовалось за что-то держаться.
— Денис, это моя квартира, — произнесла она. Не грубо, не обиженно, а будто напомнила очевидную вещь. Сын густо покраснел.
— Мы понимаем. Никто не говорит, что не твоя. Просто… ты могла бы пожить у тёти Гали. У неё дом большой. Или снять комнату, мы бы помогали. Марина Петровна посмотрела на сына и вдруг увидела не мужчину тридцати лет, а мальчика в синей куртке, который когда-то стоял в прихожей с разбитой коленкой и изо всех сил не плакал.
Она тогда опустилась перед ним на корточки, подула на ранку и сказала: «Ну что ты, мой хороший, всё заживёт». И заживало всё: коленки, двойки, обиды, первый неудачный роман, увольнение, долги за кредит, который он взял на телефон. Она всегда находила слова, деньги, силы, лишнюю тарелку супа и место в своей квартире. Только сейчас оказалось, что места для неё самой в этой квартире нет.
— Я подумаю, — сказала она. Денис с облегчением выдохнул слишком быстро. Так быстро, что Марина Петровна это заметила. Ночью она не спала. Лежала на узком диване в своей комнате, слушала, как за стеной Лера тихо говорит с Денисом, как скрипит половица у ванной, как в трубах бежит вода. В этой квартире она прожила двадцать семь лет. Здесь умер её муж, не дожив до сорока пяти. Здесь Денис пошёл в первый класс.
Здесь на кухне они клеили обои, потому что денег на мастеров не было. Здесь она после ночной смены гладила ему белую рубашку на выпускной, засыпая стоя. Утром Марина Петровна встала раньше всех. Достала старую спортивную сумку, сложила халат, две кофты, документы, фотографии и маленькую фарфоровую собачку, которую Денис подарил ей в третьем классе на 8 Марта. На кухонном столе оставила записку: «Поживу у Гали.
Берегите себя. Кашу доварите, она почти готова». У тёти Гали, двоюродной сестры, дом действительно был большой. Но не для Марины Петровны. В доме пахло сыростью, лекарствами и чужим порядком. Галя была добрая, но говорливая. Её муж любил громко включать телевизор, кот спал на Марининой подушке, а по утрам за стеной кашляла старая свекровь.
— Ничего, поживёшь, — говорила Галя.
— Молодым надо помогать. Сейчас все так живут. Марина Петровна кивала. Она устроилась на дополнительную подработку в регистратуре частной клиники: брала вечерние часы после своей основной работы в поликлинике. Уставала так, что вечером не чувствовала ног. Зато вскоре смогла снять маленькую студию на окраине — двадцать метров, окно на гаражи, диван, стол и плитка на две конфорки. Когда Денис приехал к ней впервые, он смутился. Стоял у двери, озирался, держа пакет с апельсинами.
— Мам, ну ты чего так далеко? Мы же сказали, помогать будем.
— Я справляюсь.
— Ты обиделась? Марина Петровна налила чай. Чашек было только две, обе разные.
— Денис, я не девочка, чтобы обижаться. Я просто поняла, что вы хотите жить отдельно. Вот и живите. Он помолчал.
— Лера переживает. Ей неудобно.
— Передай Лере, что неудобно — это когда сапоги жмут. А жизнь иногда просто такая, какая есть. Он ушёл через сорок минут. Обнял её в прихожей неловко, будто заново учился. Марина Петровна закрыла за ним дверь и впервые за много дней заплакала — не громко, без рыданий, просто села на табурет и позволила слезам течь. Внук родился в конце ноября. Денис позвонил в пять утра: — Мам… сын. Три четыреста. Здоровый. Мы назвали Мишей. Марина Петровна слушала его сбивчивый счастливый голос и улыбалась в темноте своей студии.
— Поздравляю, папа, — сказала она. В роддом она приехала с конвертом, тёплым пледом и маленькими носочками, которые связала по вечерам. Лера выглядела бледной и растерянной, как все молодые матери, неожиданно оказавшиеся наедине с огромной ответственностью. Денис держал ребёнка так, будто ему выдали хрустальную вазу, которую нельзя уронить ни при каких обстоятельствах.
— Мам, посмотри, какой, — прошептал он. Марина Петровна посмотрела. Миша был красный, сморщенный, с сердитым маленьким ртом. И прекрасный до боли. Она не стала говорить лишнего. Поцеловала внука в шапочку, Леру — в щёку, Дениса — в висок. Первые месяцы Денис звонил часто. Сначала радостно, потом всё более устало.
— Он не спит.
— Это нормально.
— У него колики.
— Положи животом к себе на грудь.
— Лера плачет.
— Обними её. Не объясняй, не спорь. Просто обними.
— Мам, ты могла бы приехать? Марина Петровна приезжала. После работы, с сумками еды, с чистыми пелёнками, с терпением, которое у неё неизвестно откуда брались. Она мыла посуду, гуляла с коляской, укачивала Мишу, пока Лера спала два часа подряд впервые за неделю. Но каждый раз вечером надевала пальто и уходила.
— Мам, оставайся, поздно уже, — говорил Денис.
— Мне завтра на работу.
— Отсюда ближе.
— У меня дома ближе к моим вещам. Он опускал глаза. Слово «дома» повисало между ними, как закрытая дверь. Однажды в марте Лера сама пришла к Марине Петровне. Без Дениса. С Мишей в коляске. На улице таял грязный снег, колёса оставили в коридоре мокрые следы.
— Можно?
— спросила Лера.
— Конечно. Они пили чай на маленькой кухне. Миша спал, сопел во сне. Лера долго крутила в руках ложку.
— Марина Петровна, я должна извиниться.
— За что?
— За всё. Я тогда молчала. Когда Денис говорил… Я ведь могла сказать, что так нельзя. Но мне было страшно. Я была беременная, мне казалось, что если у нас не будет отдельной детской, я не справлюсь. Мама моя далеко, подруги все советовали: «Думай о себе». А я и думала. Только о себе. Марина Петровна смотрела на неё внимательно. Перед ней сидела не соперница за сына и не «та самая невестка», а молодая женщина с тёмными кругами под глазами, которая уже узнала, что материнство не делает человека сильным сразу, оно сначала разбирает тебя на части.
— Лера, — сказала она мягко, — ты тогда ждала ребёнка. Тебе было трудно.
— Но вам тоже было трудно. Марина Петровна не ответила сразу. Потом встала, достала из шкафа банку малинового варенья.
— Трудно — не значит навсегда. Лера заплакала. Тихо, стыдливо, закрыв лицо ладонями. Марина Петровна пересела к ней, погладила по плечу.
— Не плачь. Молоко пропадёт, будешь потом на меня ругаться. Лера засмеялась сквозь слёзы. Через неделю Денис приехал вечером. Без предупреждения. Марина Петровна открыла дверь и сразу поняла: разговор будет тяжёлый.
Сын стоял на лестничной площадке с опущенными плечами..
— Заходи, дует, — сказала Марина Петровна.
Денис прошёл в комнату, огляделся, как в прошлый раз, и сел на край дивана. Куртку не снял. Она поставила чайник, достала те же две разные чашки и стала ждать.
— Мам, мне работу предлагают, — сказал он наконец. — На объекте. Новый Уренгой. Вентиляция на промбазе, семь месяцев вахтой.
— Семь месяцев.
— Ну да. С мая по декабрь. Деньги нормальные, мам, там за месяц столько, сколько я тут за три. Мне Витька Соловьёв позвонил, он там бригадиром.
— А Лера?
Денис потёр ладонями колени.
— В том-то и дело.
Марина Петровна выключила чайник, хотя он ещё не закипел, и снова включила. Она уже поняла, к чему всё идёт, и от этого понимания у неё внутри стало нехорошо, холодно, как будто выпила воды со льда на голодный желудок.
— Мам, вернись домой, — быстро сказал Денис. — В смысле — к нам. В квартиру. Ты же там прописана, там твоя комната была, ну, то есть сейчас там Мишка, но мы диван в зал поставим, тебе будет нормально. Лера одна не потянет. Он ночами не спит, у неё молока уже почти нет, она на смеси переходит, а я уеду — и всё. Она с ума сойдёт.
— То есть теперь я не помешаю, — сказала Марина Петровна.
Сказала спокойно, и от этого спокойствия Денис вспыхнул сразу, как в детстве, когда его ловили на вранье.
— Мам, ну зачем ты так.
— А как мне? Я год назад ушла с сумкой, потому что ребёнку нужен режим и тишина. Режим никуда не делся, тишина тоже. Только теперь я стала полезная.
— Я извинялся.
— Ты не извинялся, Денис. Ты сказал, что мы понимаем, что квартира моя. Это не одно и то же.
Он замолчал, и стало слышно, как за окном на гаражах кто-то долбит железо. Потом он полез в карман, достал телефон, потыкал в него, но не смотрел на экран, просто держал в руках.
— У нас кредит, — сказал он глухо. — Триста тысяч. Мы детскую делали, стиралку взяли, кроватку, коляску нормальную. Платим двенадцать с половиной в месяц. У меня зарплату урезали в феврале, я тебе не говорил. Мам, если я не поеду, мы к осени вообще ляжем.
Марина Петровна села напротив. Значит, обои, которые она видела в своей бывшей комнате — светлые, с зайцами, — были в кредит. И шкафчик, и этот белый комод.
— Лера знает про Уренгой?
— Знает, что вариант есть.
— Знает или знает, что вариант есть?
Денис поднял на неё глаза, и она увидела, что он не спал нормально, наверное, недели три.
— Я ей сегодня скажу.
Чайник щёлкнул. Марина Петровна разлила кипяток по чашкам и поставила на стол вазочку с сушками, потому что больше ничего не было.
— Я подумаю, — сказала она.
Денис усмехнулся невесело.
— Год назад ты то же самое сказала. А наутро ушла.
— Значит, я хотя бы последовательная.
Он ушёл, а она осталась сидеть с остывающим чаем и считать в уме. Считать было что.
На следующий день, в четверг, её позвала к себе Ольга Сергеевна, старшая сестра в частной клинике, куда Марина Петровна ходила по вечерам.
— Марин, ты долго ещё будешь на двух стульях сидеть? Уходи из своей поликлиники. С первого мая беру тебя в процедурный на полную. Два через два, оклад плюс проценты за забор крови. Считай сама, но у Наташки выходит больше, чем у тебя на двух работах.
— Мне до пенсии стаж бы не портить.
— Какой стаж, Марина Петровна, ты же не в горячем цеху. Тебе шестой десяток, ты на ногах по четырнадцать часов. Я тебя в марте видела на автобусной остановке — ты стояла и держалась за столб.
— Я не держалась. Я думала.
— Ага, — сказала Ольга Сергеевна. — Стоя. Держась за столб. Думай до понедельника, потом отдам ставку.
Вечером позвонила Галя.
— Ну и чего ты? Конечно, поезжай к ним. Ты мать или кто? Дитё маленькое, невестка одна, мужик на севере. Бабка — она на то и бабка. Я вон свою свекровь двадцать лет терплю, и ничего, живая.
— Галь, я не бабка. Я работаю.
— Так и я работала. Все работали. — Галя вздохнула в трубку. — Мариш, ты гордая, я знаю. Только гордостью внука не покачаешь.
В воскресенье Марина Петровна поехала на Полевую. Открыла своим ключом — и остановилась в прихожей. В квартире пахло чужим: детским кремом, стиральным порошком, каким-то освежителем с ванилью, которого она никогда не покупала. На вешалке висела Лерина куртка на её, Марининой, плечиках.
Из кухни доносились голоса, и голоса были нехорошие.
— Ты хоть понимаешь, что это семь месяцев? — говорила Лера. — Мише в июне полгода. Ты его увидишь, когда он сидеть будет уже.
— Я понимаю. Я поэтому и еду, чтоб он не в долгах рос.
— Ты меня не спросил.
— А ты меня спросила, когда мою мать отсюда выживала?
Тишина за дверью была короткая и очень плотная. Марина Петровна кашлянула и вошла.
Лера стояла у окна, держа Мишу на плече. Ребёнок таращился на бабушку круглыми серыми глазами и пускал пузыри. Денис сидел спиной к двери и не обернулся.
— Здравствуйте, — сказала Лера. — Мы тут…
— Я слышала, — сказала Марина Петровна. — Дверь тонкая, я знаю, я её сама выбирала.
Она вымыла руки, забрала внука, села на табурет. Миша тут же вцепился ей в воротник.
— Значит, так, — сказала она. — Денис, ты едешь. Это уже решено, не делай вид, что ты советуешься.
— Мам…
— Лера. Я перееду.
Лера повернулась.
— Я не хочу.
— Знаю.
— Нет, вы не поняли. — Она говорила быстро, и щёки у неё пошли пятнами. — Я не хочу, чтобы вы возвращались из-за меня. Я тогда, зимой, к вам пришла, я извинялась, я правда… И теперь получается, я извинилась, а через месяц вы мне няньку изображаете, и все скажут: ну конечно, выгнали, а как приспичило — назад позвали.
— Кто скажет?
— Все. Ваша Галина Ивановна первая.
— Галина Ивановна давно всё сказала, — Марина Петровна перехватила Мишу поудобнее. — Лера, я перееду не из-за тебя. Мне пятьдесят пять лет, и я не собираюсь жить на съёмной студии на окраине и платить за неё двадцать одну тысячу, когда у меня есть своя квартира, а в моей квартире — мой внук. Так что не льсти себе.
Денис хмыкнул. Лера посмотрела на него, потом на свекровь, и вдруг села на пол у батареи, как садятся очень уставшие люди, которым всё равно, как это выглядит.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо.
Ставку в клинике Марина Петровна взяла. Из поликлиники уходила тяжело: в процедурном её провожали чаем с тортом «Сказка», и Валентина, с которой они двадцать лет делили один шкаф, всплакнула и сказала, что теперь совсем никого не осталось.
Со студией она тянула до последнего. Заплатила за май вперёд, хотя уже жила на Полевой, и только в начале июня отдала ключи. Хозяйка попросила вымыть плиту. Николай Иванович с восьмого, вдовец, который зимой чинил ей полку в ванной и всё звал посмотреть его сад в Обухове, помог снести вещи вниз и постоял у машины, переминаясь.
— Ну, если что — звоните.
— Позвоню, — сказала Марина Петровна и не позвонила.
Денис улетел седьмого мая. В аэропорту он обнял Леру, потом мать, потом долго и неловко тыкался лицом в Мишкину макушку, а Мишка орал, потому что ему было жарко в комбинезоне.
Первые недели было хорошо. Так хорошо, что Марина Петровна иногда просыпалась ночью и лежала, прислушиваясь к своей квартире: к холодильнику, к соседской воде в стояке, к сопению за стеной. Она работала два через два и в свободные дни забирала Мишу с семи утра, чтобы Лера отсыпалась. Она варила щи на три дня. Она гуляла с коляской по кругу вокруг школы и здоровалась с такими же бабушками, и одна из них, Тамара с четвёртого подъезда, сказала: «Как хорошо, что вы вернулись, а то мы думали — насовсем уехали».
Потом начало скрипеть. Не ломаться, а именно скрипеть, тихо, как половица у ванной.
Марина Петровна отодвинула кроватку от окна, потому что дуло. Лера вечером двинула обратно, потому что «он на свет смотрит и засыпает». Марина Петровна выбросила из холодильника банку с чем-то трёхнедельным, а это оказалось закваской, которую Лера растила по инструкции из интернета. Марина Петровна сказала, что в шапке в июне ребёнок сопреет, а Лера сказала, что у него уши. Марина Петровна помыла полы во вторник, потому что во вторник всегда мыла полы, и Лера три дня после этого ходила и подтирала за собой каждую каплю на кухне, демонстративно, с полотенцем через плечо.
Ни разу они не поссорились. Обе были вежливые до тошноты.
Лера стала подолгу гулять. Уходила с коляской в одиннадцать и возвращалась в три, а квартира стояла чистая, тихая и ждала. Марина Петровна ловила себя на том, что рада этим часам, и тут же начинала стыдиться.
В конце июня Лера сказала за ужином:
— Я записалась на курсы. Онлайн, бухгалтерия для маленьких фирм. Четыре месяца.
— Хорошее дело, — сказала Марина Петровна. — Сколько?
— Тридцать две.
Ложка легла на стол.
— Тридцать две тысячи.
— Со скидкой. Обычно сорок пять.
— Лера, у вас кредит двенадцать с половиной в месяц.
— Я знаю, у меня приложение, я плачу.
— Денис в вагончике живёт. Он мне писал, у них там душ на двадцать человек. Он туда поехал не для того, чтобы ты в интернете дебет с кредитом изучала.
Лера побледнела так, как бледнеют не от обиды, а от решимости.
— Он туда поехал, потому что решил. Меня никто не спрашивал. И вас никто не спрашивал, кстати. Он вообще никого не спрашивает, он потом ставит перед фактом и говорит, что ради семьи.
— Не переводи стрелки.
— Я не перевожу. Я говорю, что это наши с ним деньги, и я имею право…
— Пока вы живёте в моей квартире, — сказала Марина Петровна, — я имею право знать, куда уходят тридцать две тысячи.
Она услышала собственный голос со стороны и всё поняла в ту же секунду, но фраза уже стояла посреди кухни, и убрать её было некуда.
Лера очень аккуратно поставила чашку в раковину.
— Значит, мы всё-таки живём в вашей квартире, — сказала она. — Я так и думала. Просто хотела услышать.
Она ушла в комнату и закрыла дверь.
Два дня они разговаривали через Мишу: «скажи бабушке, что мы поели», «скажи маме, что молоко в дверце». На третий Лера вышла в прихожую с сумкой и коляской-тростью, а на плече у неё была спортивная сумка, та самая, которую Марина Петровна когда-то сама покупала для дачи.
— Я к маме. В Шую. На месяц, может, дольше.
— Билеты когда?
— В четыре двадцать. Автобус.
Марина Петровна стояла в дверном проёме кухни, вытирала руки о полотенце и молчала. Она могла сказать: подожди. Могла сказать: прости меня, дуру старую, это язык, а не я. Могла просто взять сумку и поставить её обратно.
— Езжай, — сказала она. — Отдохни. Матери привет.
И это было самое злое, что она сказала за всю жизнь, при том что каждое слово было приличным.
Лера кивнула, шнуруя Мише ботиночки, которые ему были ещё велики, и уехала.
Квартира осталась ей.
Целая двухкомнатная квартира на Полевой, окна на юг, тополь под балконом. Марина Петровна перемыла всё, до плинтусов. Разобрала антресоли, вынесла на помойку два мешка. Купила себе новое покрывало, синее, которое давно приглядела. Вечерами включала телевизор без наушников, на любой громкости, и не досматривала.
На седьмой день она вошла в детскую и постояла у кроватки. Обои с зайцами. Комод, за который они платят двенадцать с половиной в месяц. Погремушка на дне кроватки, жёлтая утка.
Денис звонил по воскресеньям, связь была плохая. Она говорила: всё нормально, Лера у матери, воздух, речка. Он говорил: понял, хорошо, а то тут минус нет, а комары такие, что вертолёты. Про курсы она не сказала. Про то, из-за чего Лера уехала, — тоже.
Двадцатого июля он позвонил в среду, ночью, и голос был трезвый и злой.
— Мам. Мне Лера написала. Что ты ей сказала?
— Я сказала, что она живёт в моей квартире.
Он молчал так долго, что она подумала — оборвалось.
— Я не понял. Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Мам, ну ты… — Он задохнулся. — Ты же сама! Ты же год… Я же, знаешь, я там лежу на этой койке и думаю, какая же я скотина была, я себе это каждый день прокручиваю, каждый! А ты взяла и сделала то же самое, только ей!
— Не кричи.
— Я не кричу, тут вагончик, все спят. — Он понизил голос, и от этого стало хуже. — Мам, она мне пишет: «Я поняла, что я там квартирантка». Она это слово написала. Квартирантка. Мам, куда мне теперь ехать в декабре? В какой дом я приеду?
— Денис.
— Всё, мам. Мне в шесть подъём.
Он отключился.
Марина Петровна просидела на кухне до половины четвёртого, пока не начало сереть. В шесть утра она посмотрела расписание автобусов и написала Ольге Сергеевне, что просит два дня за свой счёт после смены.
В Шую она приехала в субботу, к обеду, с пересадкой во Владимире, с сумкой, в которой лежали банка мёда, детский комбинезон на осень и — зачем-то — та самая жёлтая утка из кроватки.
Мать Леры, Тамара Ивановна, работала в школе завхозом, была ровно на четыре года младше Марины Петровны и встретила её на пороге деревянного дома с крашеным крыльцом вежливо и холодно, как встречают проверку из района.
— Проходите. Лера с ребёнком на речке, скоро придут.
Они сидели в кухне и пили чай с сушками, и Марина Петровна думала, что это, наверное, наследственное — сушки.
— Вы не думайте, я не лезу, — сказала Тамара Ивановна. — Только я вам одно скажу. Она мне зимой звонила и плакала, что вас выгнала. Полчаса рыдала. Я ей говорю: поезжай, зови обратно, кайся. А теперь она мне не плачет. Она молчит и стирает. Знаете, что хуже?
— Знаю, — сказала Марина Петровна.
Лера вернулась в четвёртом часу, загорелая, в панаме, с Мишкой на бедре. Увидела свекровь, остановилась в дверях, и Марина Петровна поразилась, как быстро с молодого лица уходит всё живое.
— Здравствуйте.
— Пойдём выйдем, — сказала Марина Петровна. — Мне сидеть трудно, ноги.
Они пошли к площадке в конце улицы, где были качели и песочница с песком мокрым от вчерашнего дождя. Миша сразу полез в песок. Женщины сели на лавку.
— Я приехала не мириться, — сказала Марина Петровна. — Мириться — это когда пожали руки и разошлись довольные. Я приехала сказать, что я съезжаю.
Лера повернула голову.
— Куда?
— Комнату сняла. У Раисы Фёдоровны с моей бывшей работы, она в двушке одна живёт, ей девятый десяток, ей и деньги нужны, и человек в доме. Восемь тысяч. Мне хватит.
— Марина Петровна…
— Не перебивай, я всю дорогу это составляла, собьюсь. — Она смотрела не на Леру, а на внука, который методично засыпал песок себе в сандалию. — Я вернулась туда не только ради Мишки. Я вернулась потому, что мне надоело быть в гостях. И как только я туда вошла, я стала хозяйкой. Не специально. Само. Кроватку двинула, банку выкинула, полы в свой день вымыла. А потом сказала тебе то, что сказала. Мне за это отвечать, я и отвечаю.
— Вы из-за меня жильё меняете. Опять.
— Я из-за себя. Я в одной квартире с тобой быть хозяйкой не могу, а гостьей — не хочу. Значит, надо разъехаться, пока мы друг другу все нервы не выпили. Дениса-то нет, а мы с тобой останемся, и Мишка между нами.
Лера долго молчала, ковыряла носком босоножки песок.
— Я не вернусь, пока Денис не приедет, — сказала она наконец. — Мне тут проще. Мама с Мишкой сидит, я курсы прохожу, у меня в сентябре зачёт. И знаете, я вам эти тридцать две отдам. Не сразу.
— Не надо мне ничего отдавать.
— Надо. — Лера подняла глаза, и в них было упрямство, которого Марина Петровна раньше не замечала. — Мне надо.
Мишка встал, держась за бортик песочницы, качнулся и сел на попу. Обе женщины дёрнулись к нему одновременно и обе остановились.
— Он в четверг первый раз встал, — сказала Лера. — Я Денису видео скинула.
— Мне не скинула.
— Я думала, вам не надо.
— Ты, Лера, вообще много думаешь. Это у тебя главный недостаток.
Лера издала короткий смешок, потом отвернулась и стала быстро вытирать лицо ладонью, как будто там была вода.
Марина Петровна уехала вечерним автобусом. В понедельник она вышла в смену, во вторник перевезла вещи к Раисе Фёдоровне: две сумки, коробка с посудой, тот же чемодан, синее покрывало и фарфоровая собачка. Комната была узкая, с сервантом, в котором стоял хрусталь покойного мужа Раисы Фёдоровны, и с окном во двор, где утром орали дети из садика. Раиса Фёдоровна оказалась глуховатой, ложилась в девять и требовала, чтобы дверь запирали на два оборота.
Ключи от квартиры на Полевой Марина Петровна оставила себе — свои. Вторые, запасные, отправила Лере почтой, потому что Лерины лежали где-то в глубине её сумки, а искать было некогда.
В августе они начали переписываться. Сначала о деле: как включить бойлер, где счётчик горячей воды, что за бумажка пришла из управляющей компании. Потом Лера прислала фотографию: Мишка в тазу, с мокрой чёлкой, серьёзный. Марина Петровна ответила: «Вылитый Денис в его возрасте, тот тоже в ванной не смеялся, боялся». Лера прислала три смайлика.
Двадцать девятого августа Лера позвонила сама.
— Мы завтра приезжаем. Автобус в 16:40. Марина Петровна, вы… можете нас встретить? У меня сумка, коляска и он.
Она встретила. Тащила по перрону сумку, в которой звенели банки с огурцами от Тамары Ивановны, а Лера несла Мишку, и Мишка орал всю дорогу до маршрутки, потому что его укачало.
В квартире было душно и пахло пылью. Открыли окна. Марина Петровна протёрла кроватку, разобрала сумку, поставила банки в кладовку, приготовила детскую кашу и вымыла бутылочку — и всё время ловила себя на том, что двигается по своей квартире осторожно, как по чужой, и что Лера, наоборот, суетится и извиняется за беспорядок.
Мишка к вечеру угомонился. Его положили на пол в зале, на одеяло, и он, держась за диван, поднялся, постоял, отпустил руку и сделал два шага в пустоту, прежде чем сесть.
— Ой, — сказала Лера. — Ой, вы видели?
— Видела.
— Денис убьёт меня, что без него.
— Ничего. К декабрю он ходить будет, будет чему радоваться.
Марина Петровна посмотрела на часы. Половина десятого, до Раисы Фёдоровны две пересадки, последний автобус в одиннадцать.
— Ну, я пошла.
Она надела пальто, застегнула верхнюю пуговицу, взяла сумку. Лера стояла в прихожей, прислонившись к косяку, и мяла в руках Мишкину распашонку.
— Марина Петровна, оставайтесь. Поздно уже.
— Мне завтра в смену.
— Отсюда ближе, — сказала Лера.
Марина Петровна постояла, держась за ручку двери. Потом расстегнула верхнюю пуговицу.
— Тогда стели в зале. Только я в шесть встану, будет шумно.
— Мы в шесть и так встаём.
Ночью, около трёх, Мишка заплакал. Марина Петровна открыла глаза, поднялась и дошла до коридора, а из детской уже выходила Лера, босая, с ребёнком на руках. Они столкнулись в темноте.
— Иди спи, — сказала Лера. — Я сама.
Марина Петровна вернулась на диван и легла лицом к двери.
