Лена любила это время суток — раннее субботнее утро, тот короткий и сладкий промежуток между сном и реальностью, когда город за окном только начинает дышать, а в квартире царит абсолютная, ватная тишина. Она стояла у панорамного окна на одиннадцатом этаже, сжимая в руках теплую керамику любимой кружки, и смотрела на просыпающуюся Москву.
В их квартире пахло свежемолотым кофе и дорогим кондиционером для белья. Этот запах казался Лене запахом успеха. Два года назад, когда они с Андреем впервые переступили порог этой «двушки» в новостройке бизнес-класса, здесь пахло бетоном и пылью. Теперь же каждый сантиметр пространства был пропитан их жизнью. Лена провела ладонью по прохладной поверхности кухонного острова из темного камня. Она помнила, как они спорили из-за него. Андрей хотел дерево, она — камень. Андрей уступил. Он всегда уступал ей в мелочах, и это казалось Лене высшим проявлением любви.
«Итальянский мрамор», — с гордостью говорил он друзьям на новоселье. Квартира была их крепостью, их общим проектом, их ребенком, пока настоящего ребенка они еще только планировали.
Лена сделала глоток кофе, мысленно составляя список дел на выходные. Сходить на фермерский рынок, выбрать шторы в спальню, вечером — кино. Андрей еще спал. Она улыбнулась, представив, как он смешно морщит нос во сне. Он был идеальным мужем: перспективный IT-архитектор, внимательный, спокойный. Единственным темным пятном на их безупречном горизонте была Галина Петровна, его мать.
Женщина старой закалки, бывший главбух крупного завода, Галина Петровна обладала взглядом рентгена и манерами феодала. Она никогда не скандалила открыто. Её оружием были поджатые губы, тяжелые вздохи и фразы, начинающиеся со слов: «Я, конечно, не вмешиваюсь, но...». Однако она жила на другом конце города, и её визиты были строго регламентированы — раз в две недели по воскресеньям.
Лена поставила чашку на стол, собираясь приготовить омлет, когда в тишине прихожей раздался звук, от которого у неё похолодело внутри.
Скрежет металла о металл.
Сначала Лена подумала, что ей показалось. Но звук повторился — настойчивый, уверенный поворот ключа в замке. Два оборота. Щелчок.
Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Андрей спал. У них не было гостей. Уборщица приходила по вторникам. Лена замерла посреди кухни, инстинктивно запахивая шелковый халат, словно он мог защитить её от того, кто был за дверью. В голове пронеслись мысли о грабителях, о бывших хозяевах (которых не было, дом новый), о какой-то чудовищной ошибке.
Дверь распахнулась. Тяжелая, бронированная дверь, которую они выбирали месяц, открылась так легко, словно была картонной.
На пороге стояла Галина Петровна.
Она выглядел так, будто собралась в дальнюю экспедицию. Бежевый плащ, застегнутый на все пуговицы, несмотря на теплую погоду. Идеально уложенный седой пучок, ни один волосок не выбивается. А у её ног, на дорогом итальянском керамограните прихожей, стояла огромная, раздутая спортивная сумка и два пластиковых пакета из супермаркета.
— Галина Петровна? — выдохнула Лена. Голос её подвел, сорвавшись на сип. — Что случилось? Почему вы... Откуда у вас ключ?
Свекровь не спешила отвечать. Она медленно перешагнула порог, словно вступая во владение завоеванной территорией. Её взгляд скользнул по вешалке, по зеркалу, по обувнице, отмечая каждую пылинку, каждую небрежно брошенную вещь. Это был взгляд ревизора, пришедшего с внезапной проверкой в проворовавшийся филиал.
Она аккуратно поставила сумку, закрыла дверь — своим ключом! — и положила связку в карман плаща. Звук падающих ключей в глубину кармана прозвучал как захлопнувшаяся ловушка.
— Здравствуй, Елена, — голос свекрови был ровным, лишенным эмоций. — Андрей дома?
— Он спит! — Лена сделала шаг назад, чувствуя себя голой перед этой женщиной, хотя была одета. — Галина Петровна, объясните, что происходит? Вы напугали меня до смерти! И откуда у вас ключи от нашей квартиры? Мы вам их не давали.
Галина Петровна начала неспешно расстегивать плащ.
— «Вашей» квартиры? — она слегка приподняла бровь, и в этом жесте было столько снисходительного презрения, что Лена вспыхнула. — Милочка, давай будем честны. Это квартира моего сына. А ключи у матери должны быть всегда. На случай чрезвычайной ситуации.
— Какой ситуации? — Лена чувствовала, как паника сменяется злостью. — У вас пожар? Потоп?
— У меня ситуация жизненная, — отрезала Галина Петровна, вешая плащ на крючок, где обычно висела джинсовка Лены. Джинсовка полетела на пол. Свекровь даже не посмотрела на неё. — Собирай вещи и уходи. Это теперь квартира моего сына. Я решила, что хватит играть в семью. Этот брак был ошибкой, и я пришла её исправить.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и абсурдные. Лена смотрела на женщину, которая спокойно поправляла прическу перед зеркалом, и не могла поверить в реальность происходящего.
— Вы с ума сошли? — прошептала Лена. — Это и моя квартира тоже! Мы в браке! Мы платим ипотеку!
— Вы платите? — Галина Петровна усмехнулась, поворачиваясь к невестке. — Леночка, ты работаешь в библиотеке. Твоей зарплаты хватает разве что на твои же колготки и этот, — она брезгливо кивнула на банку дорогого кофе, — кофе. Первоначальный взнос — пять миллионов рублей — дала я. Это мои деньги. Мое наследство от сестры, царствие ей небесное. А то, что Андрюша по глупости записал квартиру на двоих — это юридический казус, который мы исправим.
— Андрей! — закричала Лена, не в силах больше сдерживаться. — Андрей, немедленно проснись!
Она бросилась в спальню. Андрей сидел на кровати, щурясь от яркого утреннего света, взъерошенный и ничего не понимающий.
— Лен, что за крики? Суббота же...
— Твоя мать! Она здесь! Она открыла дверь своим ключом и говорит мне собирать вещи!
Андрей моргнул, потом еще раз. На его лице не отразилось шока, который ожидала увидеть Лена. Скорее — испуг и тоскливая обреченность. Как у школьника, который знал, что его вызовут к доске, и этот момент настал.
— Мама? — он потер лицо ладонями. — Она приехала? Уже?
— «Уже»? — Лена замерла в дверях спальни. — Ты знал?
Из коридора донесся уверенный шаг. Галина Петровна вошла в спальню, не постучавшись. Она окинула взглядом смятую постель, полуголого сына и застывшую невестку.
— Доброе утро, сынок. Вставай. Нам предстоит много дел. Я привезла твои любимые пирожки с капустой, но сначала нужно решить вопрос с... — она неопределенно махнула рукой в сторону Лены, — ...жильцами.
— Мам, ну зачем так резко? — Андрей виновато посмотрел на Лену, потом на мать. Он натянул одеяло повыше. — Мы же договаривались, что ты просто приедешь поговорить.
— Я приехала жить, Андрей, — металлическим тоном заявила мать. — У меня гипертонический криз за кризом. Врачи говорят, мне нельзя быть одной. А в той квартире душно, район плохой, соседи шумят. Я отдала тебе все свои сбережения на это жилье. Имею я право на старости лет пожить в комфорте, который сама же и оплатила?
— Жить? Здесь? — Лена переводила взгляд с мужа на свекровь. — Андрей, у нас односпальная кровать! У нас нет гостевой комнаты! Это студия с одной спальней!
— Вот именно, — кивнула Галина Петровна. — Поэтому тебе, Лена, придется уехать. Временно, конечно. Пока я не поправлюсь. Или пока вы не разберетесь со своими отношениями. Я вижу, как сын исхудал. Ты за ним совсем не следишь.
— Андрей! — Лена подошла к мужу и схватила его за плечо. — Скажи ей! Скажи, что это наш дом! Она выгоняет меня из моей собственной квартиры!
Андрей осторожно высвободил плечо. Он не смотрел ей в глаза. Он смотрел в пол, на свои босые ноги.
— Лен, ну не начинай истерику, пожалуйста. Мама болеет. Ей действительно плохо. Она дала деньги, это правда. Без этих пяти миллионов мы бы до сих пор по съемным хатам мыкались. Ну, поживи у родителей недельку-другую. Мама успокоится, давление стабилизируется...
— Недельку? — Лена отшатнулась от него, как от прокаженного. — Ты слышал, что она сказала? «Собирай вещи и уходи». Она не просит погостить. Она проводит рейдерский захват!
— Не смей так говорить о моей матери! — вдруг взвизгнул Андрей, и в этом визге прорвалась вся его слабость. Ему было стыдно, и он защищался нападением. — Она пожилой человек! Ты эгоистка, Лена! Тебе жалко угла для больной женщины?
— Угла? Она хочет всю квартиру! Она хочет выгнать меня!
— Я хочу покоя, — вмешалась Галина Петровна. — И я начну готовить завтрак. Андрей, умойся. А ты, деточка, не мешайся под ногами. Если не хочешь уезжать прямо сейчас — можешь поспать на диване в гостиной. Но предупреждаю: я встаю рано, люблю тишину и чистоту. Твой бардак меня не устраивает.
Свекровь развернулась и вышла. Через минуту с кухни донеслось звяканье посуды. Она переставляла кастрюли. Она меняла порядок вещей. Она стирала следы присутствия Лены.
Лена смотрела на мужа. В этот момент, в лучах утреннего солнца, она увидела его по-настоящему. Не успешного архитектора, не любимого мужчину, а маленького, испуганного мальчика, который до ужаса боится мамочку. Он предал её за пять минут. Без боя. Просто потому, что так было проще, чем спорить с Галиной Петровной.
— Ты позволяешь ей это делать? — тихо спросила она.
Андрей поднял глаза, и в них было не раскаяние, а досада — так смотрят на человека, который задал неудобный вопрос при посторонних.
— Лен, ну не драматизируй. Месяц. Ну два.
С кухни донёсся деловитый грохот: свекровь выдвинула ящик со столовыми приборами и высыпала содержимое в раковину. Видимо, вилки лежали неправильно.
Лена вышла в прихожую. Плащ Галины Петровны висел на её крючке, джинсовка валялась на полу. Лена подняла джинсовку, отряхнула и повесила на дверную ручку.
— Галина Петровна.
Свекровь появилась в проёме кухни с полотенцем в руках.
— Что ещё?
— Дайте мне ваши ключи.
— Ты соображаешь, что говоришь?
— Ключи от вашей квартиры, — Лена сама удивилась, каким ровным вышел голос. — Кузьминки, улица Юных Ленинцев, пятый этаж. Вы переезжаете сюда — я переезжаю туда. Обмен. Вы же говорите, там душно и соседи шумят. Я потерплю.
Полотенце в руках Галины Петровны замерло. Она готовилась к слезам, к визгу, к звонку Лениной матери, к чему угодно — но не к этому. Отказать значило признать, что дело не в здоровье и не в душном районе.
— Там ремонта не было с двухтысячного года, — наконец сказала она. — Ванная в кафеле, плита газовая.
— Меня устроит.
— Лен, ты чего? — вышел из спальни Андрей, натягивая футболку. — Куда ты собралась? Езжай к своим, на Планерную.
— К своим я не поеду. Мама у меня после операции на глазах, ей только моих новостей не хватало. — Лена протянула руку ладонью вверх и держала так, пока свекровь не полезла в карман плаща.
Связка легла ей в ладонь тёплая, нагретая чужим карманом. Три ключа и брелок в виде пластиковой божьей коровки.
— Верхний два раза, нижний один. И не хлопай дверью, там косяк повело, — сказала Галина Петровна и ушла на кухню.
Собиралась Лена сорок минут. Два чемодана, ноутбук, кофемолка, зимнее пальто в чехле. Она поймала себя на том, что складывает вещи аккуратно, стопочками, будто уезжает в командировку, и от этой аккуратности ей стало тошно.
Андрей отвёз её сам. Всю дорогу молчал, а у самого подъезда, глядя в лобовое стекло, произнёс:
— Ты всё усложнила. Можно было просто пожить у подруги пару недель, и всё бы улеглось.
— Улеглось что?
— Ну... это. — Он неопределённо покрутил кистью. — Она отойдёт. Она всегда отходит.
Он донёс чемоданы до третьего этажа, поставил и сказал, что опаздывает.
Квартира встретила её запахом валокордина, старого дерева и хозяйственного мыла. Двадцать восемь квадратов, окна во двор, за окнами — четыре тополя и коробка гаражей. Полированный сервант с гранёными рюмками, которых никто никогда не доставал. Ковёр на стене. Идеальная, стерильная чистота человека, которому больше нечем занять день.
В серванте, за стеклом, Лена нашла жестяную коробку из-под печенья. Внутри — тонометр, блистеры таблеток, разложенные по дням недели в самодельные бумажные конвертики, и три общие тетради. В тетрадях аккуратным бухгалтерским почерком, по графам: дата, утро, вечер, верхнее, нижнее, пульс. Каждый день. Три года подряд, без единого пропуска. Иногда сбоку, в узкой колонке для примечаний: «болит затылок», «вызывала неотложку, укол», «плохо спала».
Лена закрыла коробку и поставила обратно.
Соседка с площадки, Тамара Ивановна, постучалась на второй день — под предлогом соли, которая ей была не нужна.
— А Галя-то где?
— К сыну переехала.
— Ой, ну наконец-то, — соседка всплеснула руками с искренней радостью. — Она ж с весны об этом талдычит. Говорит, сын квартиру купил на мои деньги, там лифт, консьерж, у меня будет своя комната. Я говорю: Галь, а если невестка против? А она: невестка — дело наживное.
— И как, часто он к ней приезжал? — спросила Лена, ненавидя себя за этот вопрос.
Тамара Ивановна задумалась, честно вспоминая.
— На Пасху был. И в феврале, кажется. С пакетом стоял, я в окно видела.
Лена вышла на работу в понедельник. Библиотека, отдел абонемента, семнадцать читателей за день, из них двенадцать пенсионеров. Инна, заведующая, посмотрела на её лицо и не стала ничего спрашивать, а через неделю предложила вести субботний клуб чтения вслух — платный, от центра дополнительных программ, двенадцать тысяч в месяц. Лена согласилась не раздумывая.
Пятнадцатого числа она перевела Андрею двадцать тысяч с пометкой «ипотека, моя часть». Он позвонил через минуту.
— Ты чего? Не надо, я плачу.
— Это моя квартира тоже. Я её оплачиваю.
— Лен, это глупо. У тебя зарплата...
— У меня нормальная зарплата, — сказала она и положила трубку.
Он приехал в конце октября, привёз её зимние ботинки и пуховик. Сел на кухне под старым абажуром, огляделся и почему-то усмехнулся:
— Ничего не изменилось. Я тут уроки за этим столом делал.
Он говорил час. Мама переставила всю кухню, теперь он не может найти чайные ложки. Мама выкидывает его протеиновые батончики, потому что «химия». Мама позвонила ему на работу, на общий рабочий телефон, потому что он не брал мобильный на созвоне. Мама встаёт в шесть и включает телевизор. Мама сказала, что панорамное окно — это ужас, и повесила на него простыню, потому что у неё кружится голова от высоты.
Он жаловался ей, как жалуются жене. Лена слушала и ждала.
— Ты приехал за мной? — спросила она наконец.
Андрей замолчал. Потом взял её руку, повертел, посмотрел на обручальное кольцо.
— Давай ещё чуть-чуть подождём. Ей правда плохо. У неё в четверг двести на сто было, я скорую вызывал.
— Понятно.
Он остался на ночь. Кровать в комнате была узкая, панцирная, скрипела на каждом движении, и они смеялись — впервые за месяц по-настоящему, и на несколько часов Лене показалось, что всё это временная нелепость, дурацкий эпизод, который они потом будут рассказывать друзьям. Утром он ушёл в семь, чтобы успеть домой переодеться до маминого пробуждения. Целовал в плечо, обещал позвонить.
Вот после этого стало по-настоящему плохо. Пока он не приезжал, можно было держаться злостью.
Галина Петровна начала звонить в начале ноября. Первый звонок был чисто инспекционный.
— Ты сервант двигала?
— Протирала за ним пыль.
— Не надо там ничего протирать. У него ножка держится на честном слове. И не открывай форточку в комнате, там рама рассохлась, потом не закроешь.
— Хорошо.
— Счётчики передала? Двадцать третьего последний день.
— Передала.
Пауза. Лена уже собиралась попрощаться, когда свекровь сказала другим голосом, сухим и быстрым:
— В поликлинику эту вашу невозможно попасть. Я тридцать лет к Ирине Сергеевне хожу, она меня наизусть знает, а тут какая-то девочка после института, спрашивает: «На что жалуетесь?» Я говорю: на всё. А она мне: «Ведите дневник давления».
И положила трубку.
Второй звонок был через неделю, вечером. Голос был прежний, командирский, но говорила Галина Петровна почему-то шёпотом.
— Андрея нет. Опять на работе. Он в восемь уходит и в одиннадцать приходит. Ест эту дрянь из коробок, я ему борщ варю, он не ест. Говорит, не успел.
— Он и раньше поздно приходил, — сказала Лена. Ей хотелось добавить что-нибудь ещё, побольнее, но сил не нашлось.
— Раньше он к тебе приходил, — отрезала свекровь. — А теперь он ко мне не приходит.
Третий звонок раздался в среду, в четверть двенадцатого ночи, и это была уже не Галина Петровна, а женский голос из бригады скорой помощи: телефон нашли в списке последних вызовов, сын не отвечает, женщине плохо, госпитализируем, нужны документы и список принимаемых препаратов.
— Полис где? — крикнула Лена в трубку, уже натягивая пальто.
— Она говорит, в серванте, в жестяной коробке.
Такси до больницы шло сорок минут. Лена сидела с жестянкой на коленях, придерживая её обеими руками, как чужого ребёнка.
Андрей позвонил в час ночи, из Питера. Двухдневная командировка, о которой он не сказал ни матери, ни жене.
— Что там? — голос был испуганный и злой одновременно.
— Криз. Капают. Утром смотрят.
— Я первым «Сапсаном». Лен... спасибо.
— Не за что.
Он приехал не первым «Сапсаном», а дневным, потому что были встречи, которые нельзя было отменить.
К Галине Петровне пустили только в четверг. Она лежала у окна, без своего пучка — седые волосы были заплетены в тощую косичку, и от этого лицо стало обыкновенным, старым и незащищённым. Увидев Лену, она первым делом поправила одеяло и села ровнее.
— Тетради привезла?
— Все три.
— Врачу отдай, не мне. Пусть посмотрит динамику за три года, а не то, что она вчера намерила.
Лена положила коробку на тумбочку. Постояла. Села на край стула.
— Андрей вечером будет.
— Я знаю. Он мне звонил. — Галина Петровна разгладила складку на пододеяльнике. — Он не любит больницы. Он в детстве в больнице лежал с аппендицитом, я к нему в окно приходила. Он с тех пор их боится.
— Ему тридцать четыре года.
— И что?
Лена не выдержала.
— Вы его не воспитали. Вы его к себе пришили. Он от вас всю жизнь бегает и от меня теперь бегает — тем же способом. На работу, в командировку, куда угодно, лишь бы не разговаривать.
Она ждала крика, изгнания, вызова медсестры. Галина Петровна долго смотрела в потолок.
— Пришила, — согласилась она спокойно. — Я тридцать лет одна, Лена. Муж ушёл, когда Андрюше было шесть. Я на заводе главным бухгалтером сидела до девяти вечера, чтобы у него были кроссовки как у всех и репетитор по математике. У меня, кроме него, ничего нет. Ни дачи, ни собаки, ни второго ребёнка.
— И вы решили, что за пять миллионов вам продадут комнату в чужой семье.
— Я решила, что покупаю себе место, — сказала свекровь и повернула голову. — А оказалось, что покупаю очередь. Знаешь, что самое смешное? Я в вашей квартире месяц живу. У меня своя комната, кондиционер, посудомойка. И я целый день сижу и жду, когда он придёт. Как в этой, — она кивнула куда-то в сторону окна, — только вид дороже.
Лена молчала.
— А ты, милочка, тоже хороша, — добавила Галина Петровна без злобы, буднично. — Два года. За два года ты меня ни разу никуда не позвала. Ни на дачу к своим, ни в отпуск, ни просто так, в четверг. Раз в две недели по воскресеньям, три часа, чай, торт, «до свидания, Галина Петровна». Ты радовалась, что я далеко. Не отпирайся, я не слепая.
— Радовалась, — сказала Лена.
— Вот и я о чём.
Андрей приехал в семь, с апельсинами и минералкой, шумный от неловкости. Он сидел у кровати сорок минут и за эти сорок минут трижды посмотрел в телефон. А потом, в коридоре, у окна с решёткой, изложил Лене решение, которое, судя по всему, придумал ещё в поезде.
— Я всё посчитал. Мы продаём квартиру. Сейчас реально уйдёт за двадцать три — двадцать четыре. Гасим остаток ипотеки, маме возвращаем её пять миллионов, она берёт себе однушку получше, поближе к нам. Остальное пополам: тебе на первый взнос, мне на первый взнос. Все живут отдельно. Все довольны.
Он говорил быстро, увлечённо, как на защите проекта. Лена смотрела на него и понимала, что это не решение. Это самый удобный способ ни с кем не разговаривать: раздать всем по конверту и разъехаться.
— Ты это ей уже сказал?
— Скажу.
Он сказал в субботу, при Лене. Галину Петровну как раз перевели в дневной стационар, и она сидела в халате, с прямой спиной, слушала сына внимательно, как слушала когда-то отчёты подчинённых.
— Нет, — сказала она, когда он закончил.
— Мам, ну это же выход!
— Это не выход, это уценка. Ты вложил в неё два года и ремонт, вы её продадите с потерей, риелтору отдашь триста тысяч, и все останутся с двумя халупами вместо одной хорошей квартиры. Я в цифрах, слава богу, разбираюсь лучше тебя. — Она помолчала. — И деньги мне не нужны. Мне некуда их девать.
— Тогда чего ты хочешь? — почти простонал Андрей.
— Я поеду домой. В Кузьминки.
Он выдохнул с таким облегчением, что даже плечи опустились.
— И ты поедешь со мной, — закончила Галина Петровна.
Тишина продлилась секунд пять. Лена смотрела в пол, на стёртый больничный линолеум.
— Мам, у меня работа, у меня...
— У тебя работа в двадцати минутах на метро, я смотрела. — Она положила руки на колени. — Мне нельзя одной, мне так и написали в выписке. Я к сиделке чужую бабу в дом не пущу. Лена мне не дочь и ничего мне не должна, у неё своя жизнь. Остаёшься ты. Или отдавай меня в пансионат, тогда тоже говори прямо, я подпишу что надо.
— Не говори ерунды.
— Тогда собирай вещи.
Лена ждала, что он посмотрит на неё. Что он скажет: «Я подумаю», «Мы обсудим с женой», хоть что-нибудь, что вернёт её в этот разговор. Он не посмотрел. Он потёр лицо ладонями — тем самым жестом, что и в то субботнее утро, — и сказал:
— Ладно.
Вещи он перевозил три дня. Лена в это время перебиралась обратно и старалась не сталкиваться с ним в дверях. Из квартиры исчезли его геймерское кресло, два монитора, зимняя резина из кладовки и половина полки в ванной. Простыню с панорамного окна он снял и оставил на подоконнике, аккуратно сложенную.
— Я буду платить ипотеку, — сказал он на прощание. — Ты не переводи ничего, мне неудобно.
— Я буду переводить.
— Лен. — Он стоял в прихожей, в куртке, с сумкой в руке, и было видно, что он ищет слова и не находит подходящих. — Я не бросаю тебя. Это временно.
— Ты знаешь, сколько раз ты сказал слово «временно» с сентября?
— Много, наверное.
— Много.
Он кивнул, будто получил заслуженную оценку, и вышел.
Замок Лена не поменяла. Она позвонила Галине Петровне и спросила прямо: ключи от квартиры у вас останутся?
— Останутся, — ответила свекровь. — И у тебя останутся мои. Мало ли что.
— Приезжать без предупреждения не надо.
— Я и не собираюсь, — сказала Галина Петровна тоном человека, которому вообще незачем никуда ездить.
Через две недели, в воскресенье, Лена поехала в Кузьминки. Она везла коробку с лекарствами, которую по недосмотру увезла с собой вместе со своими вещами, и старый мужской свитер, найденный в шкафу.
На пятый этаж она поднималась медленно, считая пролёты, и на четвёртом впервые подумала, каково здесь человеку с давлением двести на сто.
Дверь открыл Андрей — в трениках, с отвёрткой в руке. Из кухни пахло борщом и жареным луком. В коридоре стояла стремянка, на полу лежала снятая с петель дверца антресоли.
— О, привет. Заходи, — сказал он неестественно бодро. — Мам, Лена приехала!
Галина Петровна вышла с полотенцем через плечо. Волосы снова были уложены в пучок.
— Коробку на сервант поставь. Чай будешь?
— Не буду, я на минуту.
— Как хочешь. — Свекровь взяла коробку, проверила, всё ли на месте, и посмотрела на Лену. — Счётчики теперь Андрей передаёт. Я его научила.
— Я передаю, — подтвердил он из коридора.
Лена постояла ещё немного. Спросить было нечего: всё было видно. Андрей закручивал петлю, мать говорила ему, что дюбель надо брать другой, он отвечал «мам, я разберусь», она отвечала «разбирайся-разбирайся», и оба были почти довольны. Дверцу антресоли он собирался прикрутить, судя по слою пыли, лет пятнадцать.
— Я пойду.
— Пуховик застегни, сыро, — сказала Галина Петровна.
На площадке четвёртого этажа Лена столкнулась с Тамарой Ивановной, которая как раз выносила мусор и была бесконечно рада поводу остановиться.
— Леночка! А Галя-то с сыном теперь! Он ей и лампочку в подъезде вкрутил, представляешь? Пятнадцать лет никто не вкручивал.
— Здорово, — сказала Лена.
— А ты-то что ж?
— А я домой.
Она вышла во двор, к четырём тополям и коробке гаражей, и вызвала такси. Машину дали через одиннадцать минут. Пока ждала, написала Инне, что в субботу возьмёт вторую группу чтения вслух, если та ещё не отдала её никому; Инна ответила «ура» и три восклицательных знака.
Дома Лена достала из шкафа рулон ткани, купленный ещё в сентябре, и наконец повесила шторы в спальне. Стремянка была маленькая, до верхнего края карниза она не дотягивалась, и левый угол так и остался висеть криво.
Ладно, подумала она. Пусть пока так висит.
