Когда Светлана выгнала сиделку, отец как раз спал.
Это было особенно обидно. Спал он редко, тяжело, с открытым ртом и короткими хрипами, будто во сне всё равно с кем-то спорил. А тут лежал тихо, почти прилично. Под одеялом, в чистой рубашке, с подушкой, поправленной под бок. Комната пахла камфорой, порошком, старостью и вчерашним бульоном.
Раиса, сиделка, стояла у кухонного стола и держала кружку чая двумя руками. Чай был крепкий, почти чёрный. Светлана заметила это сразу. С утра заметила. И сахар заметила — две ложки. Сахар теперь дорогой, а Раиса сыпала так, будто у них тут санаторий.
— Я с первого числа поднимаю, — сказала Раиса. — Ночь три тысячи.
Светлана даже не сразу поняла. Она стояла у раковины, мыла кружку отца, оттирала коричневую полоску от лекарства. Вода бежала тонкой струёй, потому что кран опять барахлил. На столе лежали чеки: памперсы, пелёнки, мазь, таблетки, салфетки, детское питание — отец ел пюре лучше, чем суп. В кошельке оставалось две тысячи семьсот до зарплаты.
— Что поднимаете?
— Ночь, говорю. Цены видели? Я к вам через весь город еду. Он ночью почти не спит. Поднимать его надо. Кричит. Руку мне вчера выкрутил.
— Он больной.
— А я здоровая, что ли?
Светлана повернулась. Раиса сидела спокойно. Широкая, седая, с лицом, на котором усталость уже стала чертой, как нос или подбородок. На ней был старый бордовый халат поверх свитера. Чужой халат — Светлана дала, чтобы не пачкала свою одежду. Раиса в этом халате выглядела как хозяйка. И это бесило.
— Мы договаривались на две тысячи.
— Договаривались, когда он вставал на судно сам. Сейчас он не встаёт. Вы же видите.
Светлана видела. Видела всё. Как отец цепляется пальцами за простыню, когда его переворачивают. Как матерится чужим голосом. Как может вдруг замахнуться, хотя раньше за всю жизнь ни разу её не ударил. Как ночью зовёт не её, а покойную мать: “Зина, воды”. Светлану это почему-то ранило сильнее всего. Она тут, живая, с ипотекой, с работой, с синяками под глазами. А он зовёт Зину, которая умерла двенадцать лет назад и теперь никому ничего не должна.
Раиса отпила чай.
И вот этот глоток добил.
— Вы и так только чай пьёте, — сказала Светлана.
Раиса поставила кружку. Не хлопнула. Аккуратно поставила. Это было хуже хлопка.
— Повторите.
— Что повторить? Я каждый вечер прихожу — вы с чаем. Утром прихожу — вы опять с чаем. Телефон в руках. Телевизор работает. А деньги всё больше и больше.
Раиса посмотрела на неё долго. Потом усмехнулась.
— У вас батя в три ночи пытался в окно выйти. Вы знаете?
— У нас решётки.
— Вот потому и не вышел.
— Не надо меня пугать.
— Я не пугаю. Я цену называю.
Светлана почувствовала, как к горлу поднимается злость. Не благородная, не справедливая — мутная, горячая. Та, которая копится из недосыпа, кредитов, больничных запахов, чужих советов и фразы коллеги: “Ну ты держись, это же отец”. Все говорили “держись” так легко, будто держаться можно одной рукой, пока другой ты оплачиваешь памперсы.
— Знаете что, Раиса? Не устраивает — не ходите.
Раиса кивнула.
— Хорошо.
Светлана ждала возражений. Оправданий. “Да я же вам помогаю”, “да кто к вам пойдёт”, “да вы без меня”. Раиса ничего такого не сказала. Встала, допила чай, помыла кружку. Даже сахарницу закрыла. Потом прошла в комнату, посмотрела на спящего отца.
— Пелёнка сухая. Лекарство в восемь. Давление я записала. Если будет орать, не спорьте. Он не с вами орёт.
— Я разберусь.
— Разберётесь.
Светлане не понравилось, как она это сказала. Без злорадства. Почти с жалостью.
Раиса переоделась в прихожей. На тумбочке лежала её старая вязаная шапка, пакет с тапочками, зарядка от телефона. Она всё собрала в один пакет. Светлана стояла у двери, скрестив руки, как начальница, увольняющая нерадивого сотрудника.
— Расчёт переведу вечером.
— Переведёте.
— Ключ оставьте.
Раиса сняла ключ с кольца. Положила на тумбу. И ушла.
Дверь закрылась тихо.
Светлана сразу почувствовала облегчение. Даже плечи расправились. Всё. Никто больше не будет сидеть на её кухне с хозяйским видом. Никто не будет говорить “ваш батя” вместо “ваш отец”. Никто не будет вздыхать, когда она задерживается после работы. Три тысячи за ночь! Да за такие деньги можно найти человека с медицинским образованием. Можно договориться с соседкой. Можно самой. В конце концов, это её отец.
Отец проснулся через двадцать минут.
Сначала он просто застонал. Потом застонал громче. Светлана вошла в комнату бодро, даже слишком.
— Пап, я здесь.
Он смотрел мимо неё. Глаза мутные, злые. На подбородке слюна.
— Зина.
— Пап, это Света.
— Зина, воды.
Она дала воды. Он не открыл рот. Стакан стукнул о зубы, вода потекла по шее. Светлана схватила полотенце, стала вытирать. Отец вдруг резко дёрнул рукой и ударил её по запястью. Не сильно, но неожиданно. Стакан упал на пол, не разбился, покатился под кровать.
— Не надо! — закричал он. — Не тронь!
Светлана отступила. Сердце колотилось.
— Пап, ты чего?
Он начал садиться. Вернее, пытаться. Ноги не слушались, тело заваливалось набок, рубашка задралась, подгузник съехал. Он был большой. Даже похудевший, всё равно большой. Светлана попыталась удержать его за плечи. Отец схватил её за халат и потянул вниз с такой силой, что она чуть не упала на него.
— Лежать надо! Папа, лежать!
Он матерился. Грязно, громко, словами, которых она от него никогда не слышала. В его голосе не было отца. Там был старый испуганный мужик, которого посадили в чужое тело и забыли объяснить, как из него выбраться.
Светлана справилась через десять минут. Или через час. Время в этой комнате сразу стало липким. Она уложила его, сменила мокрую простыню наполовину, потому что целиком не смогла. Пелёнка сбилась комом. У неё дрожали руки.
На кухне она села и увидела кружку Раисы. Ту самую, вымытую и перевёрнутую на сушилке.
“Вы и так только чай пьёте”.
Светлана отвернулась.
Вечером отец не дал дать лекарство. Выплёвывал таблетку, зажимал губы, один раз плюнул прямо ей на кофту. Светлана закричала: “Да что ты делаешь!” Он заплакал. Без слёз, только лицом, сморщенным как у ребёнка. Потом снова стал звать Зину.
Ночью он не спал.
Сначала просил воды. Потом просил открыть дверь. Потом требовал “на работу”, потому что “смена”. Отец всю жизнь был водителем автобуса. Даже когда уже лежал, в голове у него всё ещё был маршрут, люди на остановке, диспетчер, расписание. Он ругался, что опаздывает. Светлана говорила: “Ты дома”. Он злился. Один раз попытался спустить ноги с кровати, зацепился за бортик и чуть не упал. Она подскочила, ударилась бедром о табурет, зашипела от боли.
В три двадцать он действительно полез к окну.
Раиса не врала.
Окно было закрыто, решётки стояли с давних времён, ещё отец сам поставил, когда в первом подъезде обокрали пенсионерку. Теперь эти решётки держали его же. Он тянулся к ручке, бормотал: “Автобус… люди ждут…” Светлана обняла его сзади, пыталась оттащить. От него пахло потом, лекарствами и страхом.
— Папочка, ну куда ты, — сказала она и сама испугалась своего голоса.
Он обмяк внезапно. Повис на ней всем телом. Она едва довела его обратно до кровати. Уложила криво, подушка упала, одеяло сползло. Сама села на пол рядом. Ноги не держали.
В четыре утра она сделала чай. Две ложки сахара.
Пила стоя у окна. За окном двор был чёрный, только фонарь освещал мусорные баки. На одном баке сидела ворона, нахохлившаяся, наглая, живая. Светлана смотрела на неё и думала, что Раиса сейчас, наверное, спит. Или тоже не спит, но хотя бы не здесь.
Утром нужно было идти на работу. Она позвонила начальнице. Та вздохнула: “Свет, ну у нас отчёт горит”. Светлана сказала: “У меня отец”. Начальница помолчала и ответила: “Я понимаю, но ты же не одна в отделе с проблемами”. Хорошая фраза. Универсальная. Её можно вешать над любой человеческой бедой.
К обеду Светлана поняла, что одна не справляется.
Она позвонила соседке Лиде. Лида пришла, посмотрела на отца из дверей и сразу сказала: “Ой нет, Свет, я такого не умею. Я тебе суп могу принести”. Суп принесла. Пользы от него было мало, но запах куриного бульона сделал квартиру почти нормальной на десять минут.
Потом пришла участковая медсестра, торопливая, с красными руками. Померила давление, сказала: “Терпения вам”, и ушла. Терпение опять звучало как бесплатная замена помощи.
К вечеру Светлана уже ненавидела всех. Отца — за то, что он стал таким. Себя — за то, что ненавидит. Раису — за то, что ушла спокойно. Родственников — за то, что звонили только спросить: “Ну как он?” Словно “как” можно было объяснить словами.
Позвонила двоюродная сестра из Твери. Сказала: “Ты держись, но сиделки сейчас обнаглели”. Светлана ответила: “А ты приедь на ночь бесплатно”. Сестра обиделась.
Вечером отец снова ударил её. На этот раз ногой, когда она меняла подгузник. Случайно или нет — какая разница. Пятка попала в живот. Светлана согнулась, зажала рот ладонью. Отец в это время смотрел в потолок и бормотал: “Не туда… не туда повернул…”
И тут она вспомнила Раису.
Не хорошую. Не святую. Обычную Раису, которая могла рявкнуть на отца: “Петрович, руки убрал, я тебе не девочка!” Которая иногда говорила по телефону, пока он звал, и Светлана слышала из коридора это его слабое: “Ра…” Которая оставляла его мокрым на пять минут, потому что допивала чай. Которая однажды сказала ему: “Хватит командовать, начальник гаража”, и Светлана потом плакала в ванной от злости.
Но теперь она увидела другую сторону этих пяти минут, этого чая, этого резкого голоса. Раиса не пила чай вместо работы. Она пила чай между кусками ужаса. Чтобы снова войти в комнату. Чтобы не сорваться сильнее. Чтобы не бросить их раньше.
Светлана села на край ванны и засмеялась. Тихо, страшно. Чужой труд становится виден, когда исчезает. Как отопление зимой. Пока батарея тёплая, ты ругаешься на пыль. Когда остыла — начинаешь понимать её цену.
Вторая ночь была хуже первой.
Отец не просто кричал. Он разговаривал с невидимыми пассажирами. Требовал билеты. Обзывал кого-то “безбилетной мордой”. Потом просил прощения у Зины. Потом у Светланы, но называл её маленькой. “Светик, не стой на дороге”. Она сидела рядом, держала его руку. Рука была горячая, тяжёлая, с выступившими венами. Эта рука когда-то поднимала её на плечи, когда они ходили смотреть салют. Этой рукой он чинил ей велосипед. Этой же рукой вчера ударил её по запястью.
К утру Светлана уже не чувствовала лица. В зеркале на неё смотрела женщина лет шестидесяти, хотя ей было пятьдесят. Волосы прилипли к вискам, под глазами тень. На кофте пятно от лекарства.
Она взяла телефон.
Раисин номер был записан просто: “Раиса сиделка”. Светлана смотрела на него несколько минут. Гордость ещё дёргалась. Хотелось написать: “Вы можете выйти сегодня?” Нейтрально. Как будто ничего не было. Или: “Папа плохо”. Манипуляция, зато честная. Или: “Извините”. Самое трудное.
Она позвонила.
Раиса ответила не сразу. Голос был сонный, хриплый.
— Да.
Светлана открыла рот и вдруг поняла, что не может сказать “вернитесь”. Это было бы слишком просто. Как будто она опять покупает человека вместе с его усталостью и своим правом злиться.
— Раиса… сколько стоит ночь?
На том конце помолчали.
— Какая ночь?
— С отцом. Сейчас. После всего.
Раиса вздохнула. Не победно. Устало.
— Четыре.
Светлана закрыла глаза. Вчера она бы взорвалась. Сказала бы: “Вы совсем?” Сегодня услышала не наглость. Услышала ночь. Тело отца, мокрую простыню, окно, крик, удар, таблетки, четыре утра, чай с двумя ложками сахара. Услышала цену, которую раньше считала чужой жадностью, потому что сама ещё не платила её кожей.
— Хорошо, — сказала она.
— Я занята сегодня.
Светлана сжала телефон.
— Понимаю.
— Могу завтра. С восьми вечера до восьми утра. Деньги вперёд.
Опять бы разозлиться. Деньги вперёд — будто она мошенница. А потом Светлана вспомнила, как сама вечером обещала “расчёт переведу” и не перевела. Забыла. Не нарочно. Просто отец кричал, чайник кипел, жизнь развалилась. Для Раисы её “забыла” тоже была ценой.
— Переведу сейчас.
Раиса молчала.
— И… — Светлана сглотнула. — Я была неправа насчёт чая.
На том конце что-то звякнуло. Наверное, ложка о кружку.
— Насчёт чая все умные, пока сами не посидят.
Светлана почти улыбнулась, но не смогла.
— Завтра в восемь?
— В восемь.
— Ключ у меня.
— Откроете.
Разговор закончился.
Светлана перевела деньги. Четыре тысячи. Потом ещё старый долг за последнюю смену. Потом сидела на кухне и смотрела на пустую сахарницу. Сахара осталось на донышке.
Отец в комнате вдруг позвал:
— Света?
Она вздрогнула. Не “Зина”. Не “воды”. Её.
Светлана вошла. Отец лежал тихо. Глаза яснее обычного, но ненадолго — она уже знала эти короткие просветы, как солнце между тучами.
— Ты чего не спишь? — спросил он почти своим голосом.
Она села рядом.
— Работаю, пап.
— Где?
Она посмотрела на его руку, на смятую простыню, на пелёнки у стены.
— Дома.
Он кивнул, будто понял. Потом снова уплыл куда-то внутрь себя.
На следующий вечер Раиса пришла ровно в восемь. В своей шапке, с пакетом, в котором стучали тапочки и зарядка. Светлана открыла дверь и отступила. В прихожей было тесно. Две женщины стояли друг напротив друга, обе не героини.
— Проходите, — сказала Светлана.
Раиса сняла куртку. Посмотрела на неё внимательно.
— Вы поспите сегодня.
— Посмотрим.
— Не посмотрим. Поспите. Иначе завтра будете орать хуже него.
Светлана хотела ответить резко. По привычке. Не ответила.
Раиса прошла в комнату. Отец повернул голову.
— О, командир пришла, — сказала она. — Ну что, Петрович, опять рейс ночной?
Он что-то пробормотал. Не улыбнулся, но перестал скрести простыню пальцами.
На кухне Раиса поставила чайник. Без спроса. Светлана достала сахарницу, увидела пустое дно и сказала:
— Сахар закончился. Я сейчас схожу.
Раиса посмотрела на неё. Потом кивнула.
— Купите побольше. Ночь длинная.
Светлана вышла в магазин уже в темноте. Ветер бил в лицо, двор был мокрый, фонарь мигал. Она шла за сахаром и думала, что уважение иногда начинается не с благодарности, не с объятий и не с признания чужого подвига. Иногда оно начинается с четырёх тысяч за ночь, закрытой двери и пакета сахара, который ты покупаешь не “для этой обнаглевшей”, а для человека, который сегодня будет держать твой дом, пока ты наконец уснёшь.
И это было не красиво.
Зато правда.
