— Тёма, ну сколько можно. Над тобой смеются. Я тебе купила нормальный, с машинками. Ну давай, сегодня с ним пойдёшь.
— Нет.
— Тём, сынок, ну…
— НЕТ.
Он стоял в коридоре в первом классе, в синей форме, с этим рюкзаком наперевес. Розовый, с принцессой Авророй. Бэушный, с потёртыми лямками. Я его сама нашла у мусорки полгода назад — просто стоял у баков, чистый, новенький, с биркой ещё. Тёма тогда увидел, схватил и понёс домой. Я ему говорю — сынок, чужое. Он говорит — ничей. Ты же сама сказала — у мусорки.
С тех пор он с ним. В сад с ним ходил последние два месяца. В школу пошёл с ним. Я ему пять раз покупала новые — с динозаврами, с машинками, с человеком‑пауком. Он на них смотрит и говорит — мам, мне не надо. Спасибо. И уходит к своей принцессе.
В школе на него косились. Дети смеялись. Я с ним разговаривала по‑хорошему, по‑строгому, психолог в саду говорила, что это «фиксация на предмете», ничего страшного, перерастёт. Не перерастал.
В пятницу мне позвонила учительница. Светлана Витальевна. Сказала — Лена, зайдите завтра до уроков, на десять минут. Очень нужно. Пришла. Села напротив неё. Она помолчала, потом сказала:
— Лена, я не хочу вам мешать в воспитании. Но я обязана спросить. Вы открывали этот рюкзак?
— Я ему туда учебники складываю. И тетради.
— А внутренний карман? На молнии, под спинкой?
Я задумалась. Не открывала. Тёма не разрешает — кричит, плачет, если кто‑то трогает. Я махнула рукой.
— Светлана Витальевна, он не разрешает.
— Лена. Я расстегну. При вас. Можно?
Я кивнула.
Она открыла внутренний карман. Достала оттуда маленькую фотографию. Девочка, лет пяти, в синем платье, на качелях. Тетрадка в клетку, исписанная детским почерком. Заколка‑бабочка, розовая.
Я смотрела на фотографию и не могла вдохнуть. Это была Кира. Моя дочь. Моя старшая. Которая полгода назад уехала к моей матери в деревню — я её отправила, потому что не справлялась после развода, не было сил, она капризничала, мама сама предложила.
Она там до сих пор. С мамой. Мама звонит каждые две недели, говорит — у нас всё хорошо, Кира гуляет, ходит в местный садик, занимается. С Кирой она трубку не даёт — то она спит, то на улице, то стесняется.
Я открыла тетрадку. Первая страница. Детским почерком, печатными буквами:
«Тёма. Если ты это читаешь. Забери меня. Я живу здесь».
И адрес. Не маминой деревни.
Я смотрела на эту тетрадку и не могла понять, как у меня в руках оказался адрес, который я не знаю.
Светлана Витальевна сидела напротив, сложив руки на коленях. Она ждала. Не торопила.
— Светлана Витальевна, — сказала я хрипло. — Откуда у Тёмы этот рюкзак.
— Лена, я хотела спросить у вас.
— Я нашла его у мусорки полгода назад. У наших баков. Он валялся новый.
— Полгода назад. То есть — в октябре.
— Да. В начале октября.
Светлана Витальевна молчала. Потом сказала:
— Лена, в нашей школе в первый класс должна была пойти девочка по имени Кира Соколова. Её записали в августе. В сентябре она в школу не пришла. Мы пытались выяснить — родители сказали, что она уехала к бабушке. Школа сделала запрос в опеку, опека приехала к вам домой, вы предъявили документы, что девочка в Костромской области, у бабушки. Документы были в порядке. Дело закрыли. Но мы её ждали.
— Светлана Витальевна, я не записывала Киру в эту школу. Кира должна была идти в школу в Костроме. У моей мамы.
— Лена, тогда кто её сюда записал? У нас есть заявление с вашей подписью.
Я почувствовала, как у меня немеют руки. Я медленно достала телефон. Открыла фотогалерею. Нашла фотографию своей подписи — у меня была привычка фотографировать важные документы. Показала Светлане Витальевне.
Она достала из ящика стола копию заявления. Сравнили. Подпись отличалась. Не сильно — но отличалась. У меня «Е» с круглым хвостиком, а на заявлении — с прямым.
— Кто принёс это заявление? — спросила я.
— Принёс мужчина. Сказал, что отец. Предъявил паспорт — Соколов Игорь Викторович, прописан с вами. Я не могу не принять документы у отца.
Игорь — мой бывший. Отец Тёмы и Киры. С которым я развелась в апреле. С которым у нас был судебный спор за квартиру и за алименты. Который проиграл и которого я с тех пор почти не видела — только в дни, когда он забирал детей на выходные. Тёму он забирал — Тёма ездил к нему. Кира к нему отказалась ехать с прошлого октября. Я думала — обижена.
Я схватила телефон. Набрала маме.
Мама взяла трубку с третьего гудка. Сонная — у них там час разницы.
— Лена, что случилось?
— Мам, дай Кире трубку. Сейчас. Срочно. Разбуди.
— Лен, ну…
— МАМ. ДАЙ КИРЕ ТРУБКУ.
Тишина. Потом мама очень тихо сказала:
— Лен. Кира уехала. Игорь её забрал две недели назад. Сказал, что вы помирились и она вернётся к тебе. Сказал, что ты не отвечаешь, потому что на работе, и просил меня тебя пока не дёргать.
У меня подкосились ноги. Я опустилась на стул прямо в учительской.
— Мам. Я с Игорем не мирилась. Игорь у меня Киру не забирал. Кира у тебя должна быть.
Мама заплакала в трубку. Тихо, без слов. Только всхлипы.
— Мам, успокойся. Слушай меня. Ты сейчас идёшь в полицию. Прямо сейчас. И пишешь заявление, что Игорь забрал у тебя ребёнка обманом. Ты слышишь меня?
— Слышу.
— Иди.
Я положила трубку. Светлана Витальевна смотрела на меня. Я открыла тетрадку Киры. Нашла адрес, написанный детским почерком: «г. Воронеж, ул. Ленинская, д. 14, кв. 8».
— Светлана Витальевна, — сказала я. — Где сейчас Тёма?
— На уроке. Идёт первый.
— Можно его сюда?
Через пять минут Тёма вошёл в учительскую. С рюкзаком. Маленький, в синей форме, рукава длинноваты — я не ушила. Увидел рюкзак на столе, открытым, и побледнел.
— Мам, ты зачем открыла. Я просил.
Я опустилась перед ним на колени. Прямо в учительской.
— Тёмка. Прости меня. Я должна была. Скажи — Кира с тобой говорила?
Он опустил голову.
— Тёмка. Мы не злимся. Никто не злится. Мне нужно знать. Сколько раз ты её видел?
— Один раз. На остановке. Когда папа меня в субботу к себе вёз. Она там стояла. С тётей. Не с бабой. С другой.
— Когда?
— Зимой. Снег был.
— А рюкзак?
— Она мне его кинула. Когда папа отвернулся. Сказала — Тёма, унеси домой и спрячь. Не показывай папе. И маме не сразу. Сначала почитай. И в карман залезь.
— А ты залазил?
Он кивнул.
— Залазил.
— И что?
Он молчал.
— Тёмка, и что.
Он посмотрел на меня. Глаза у него были — взрослые. Не семь лет. Сорок.
— Мам, она там написала, чтоб я тебе сказал. А я боялся. Папа сказал, если я тебе расскажу — он Киру совсем заберёт. И ты её больше не увидишь. И я тоже. И он и меня заберёт. Я не хотел.
Я обняла его.
Через час я сидела в полиции. Со Светланой Витальевной. С тетрадкой Киры. С фотографией. С заявлением о записи в школу, на котором подделана моя подпись.
Следователь — женщина лет сорока пяти, Татьяна Сергеевна — слушала меня двадцать минут, не перебивая. Потом задала несколько вопросов. Записала. Сказала:
— Лена, мы выезжаем по адресу в Воронеже. Вы поедете с нами.
— Сейчас?
— Через два часа. Соберитесь. Возьмите документы Киры — свидетельство о рождении, медполис. Вашу свекровь — мать Игоря — мы тоже допросим, она может быть в курсе.
Я поехала к свекрови. Тамаре Николаевне. Она у меня жила в соседнем доме. Открыла дверь, увидела меня, сказала:
— Лена, я ждала.
Я зашла. Села на её кухне. Не сказала ни слова. Она поставила чайник. Посмотрела на меня и сказала тихо:
— Я ему говорила. Я ему говорила, что это плохо кончится. Он сказал, что у тебя суд на квартиру выиграл, а у него — должно быть на детей. Я просила его не делать. Он не послушал.
— Тамара Николаевна. Где Кира.
— У его новой женщины. В Воронеже. Лена, я тебе клянусь — я думала, что ты в курсе. Что у вас договорённость. Он мне так сказал. Я его сын, я ему верила.
— Когда вы узнали правду?
— Когда твоя мама мне позвонила месяц назад. Сказала, что Игорь Киру забрал. Я поняла, что что‑то не так. Но я молчала. Потому что — мать. Потому что — сын.
Я встала.
— Тамара Николаевна. Вы поедете со мной в полицию. И всё расскажете. Сейчас.
Она кивнула. Надела пальто. Мы поехали вместе.
Через два с половиной часа мы уже сидели в служебной машине, ехали в Воронеж. Татьяна Сергеевна, я, ещё один опер и Тамара Николаевна.
В Воронеж приехали к восьми вечера. Подъехали к дому на Ленинской, 14. Подошли к двери квартиры 8. Я стояла в стороне, как мне велели. Опер позвонил.
Дверь открыла женщина. Молодая, лет тридцати, в халате. Увидела форму — побледнела.
— Здравствуйте, — сказала Татьяна Сергеевна. — Здесь проживает Соколова Кира?
— Это моя дочь, — сказала женщина быстро.
— Документ покажите.
Женщина начала плакать. Сказала:
— Девочки нет. Игорь её забрал утром. Сказал, едут в Москву.
— Куда именно?
— Не сказал.
Татьяна Сергеевна посмотрела на меня. Сказала:
— Лена, оставайтесь в машине. Мы её допросим, всё выясним.
Я пошла к машине. Тамара Николаевна сидела рядом, держала меня за руку. Через сорок минут вернулась Татьяна Сергеевна. Сказала:
— Лена, женщина — Полина Соловьёва. Сожительница Игоря последние полтора года. Сказала, что Игорь привёз ей Киру в октябре, сказал, что ваша дочь, что вы с ним помирились и она будет жить у них некоторое время. Полина не знала, что вы не в курсе. Она с Кирой в саду занималась, водила к врачу. Кира называла её «тётя Поля». Полина поняла, что что‑то не так, две недели назад, когда Игорь забрал Киру и сказал, что «уезжаем, у Лены проблемы со здоровьем». Полина пыталась ему звонить — он не отвечает. Сейчас Полина в шоке.
— Где они?
— Игорь оплатил гостиницу в Подмосковье на пять дней — Полина видела бронь в его телефоне до того, как он уехал. Гостиница в Звенигороде. Мы уже передали оперативной группе. Поехали обратно в Москву.
Мы ехали ночь. Я не спала. Тамара Николаевна сидела рядом, иногда плакала, иногда молчала. Тёма с моей подругой — я её попросила за ним посмотреть, объяснила, что я еду за Кирой.
В пять утра мы были в Москве. Мне сказали ждать звонка. Я поехала домой. Села в комнате Киры — она у нас стояла нетронутая, я её не разбирала, ждала. Сидела и ждала.
В одиннадцать утра позвонила Татьяна Сергеевна.
— Лена. Игорь задержан. В гостинице, как и предполагали. С Кирой. С девочкой всё в порядке. Можете приехать в отделение в Звенигород, мы её к вам передадим.
Я поехала.
Когда я вошла в кабинет, Кира сидела на стуле. В розовых леггинсах, в свитере с зайчиком. Подросла за полгода — я её еле узнала. Она увидела меня, и у неё задрожали губы. Она встала. Сделала два шага. И побежала.
Я её схватила, прижала, и мы сидели на полу, обе ревели. Она шептала: «Мам, мам, мам». Я шептала: «Прости, прости, прости».
Меня надо было прощать.
Игорю предъявили обвинение по двум статьям — похищение несовершеннолетнего с применением обмана и подделка документов (заявление в школу). Плюс плохо для него, что его мать тут же дала показания. Дали ему четыре года. Ограничили в родительских правах в отношении обоих детей.
Полина Соловьёва оказалась в той истории действительно жертвой — её Игорь обманул так же, как меня. Она работала в Воронеже учительницей начальных классов, бездетная. Ей сорок лет на самом деле, не тридцать. Игорь рассказал ей трогательную сказку про «больную бывшую жену», которая «не справляется с дочкой», и про себя — «жертву развода». Полина растила Киру как свою. Когда Игорь её забрал и пропал — Полина звонила в полицию. Её не услышали. Полина потом мне написала. Прошения. Я ей ничего не отвечала год. Через год написала: «Я вас не виню. Спасибо, что относились к моей дочери по‑человечески». Больше мы не общались.
Тамара Николаевна потом несколько раз приходила. Видеться с внуками я разрешила — раз в две недели, у себя дома, под моим присмотром. Она не возражала. Принимает свою долю вины — и это, наверное, единственное, за что я её ещё могу терпеть.
С мамой моей — отдельная история. Она долго себя винила, что отдала Киру Игорю. Мы помирились через полгода. Мама теперь приезжает к нам в город — Кира в деревню больше не ездит. Боится.
Розовый рюкзак до сих пор у Тёмы. Он его не выбросил. Поставил на полку в своей комнате. Когда я предложила купить новый, он сказал:
— Мам, не надо. Этот меня бережёт.
Я не возражала. Купила ему второй для школы — синий, с космосом. Он с ним ходит. А розовый — стоит на полке. И иногда, когда Тёма приходит из школы, он подходит к этому рюкзаку, открывает молнию, что‑то достаёт, что‑то кладёт. Я не подсматриваю. У него в этом рюкзаке какой‑то свой мир, и я в него не лезу.
Кира догнала программу за лето — летом мы с ней позанимались, пошла во второй класс с Тёмой в одной школе. Светлану Витальевну, учительницу первого «Б», теперь Кира называет «вторая мама». Светлана Витальевна тогда фактически нас спасла. Если бы она не открыла рюкзак — я бы ничего не узнала. Тёма боялся бы ещё месяцы. Кира была бы потеряна.
Я ей теперь приношу цветы первого сентября. И всегда — отдельные. Не как остальные родители, по списку. Свои. С запиской: «Спасибо, что вы существуете».
Иногда я думаю — что было бы, если бы Тёма тогда не нашёл этот рюкзак у мусорки. Если бы Кира не подкинула его туда специально — а я уверена, что специально, она же умная девочка, она знала, что Тёма поднимет любую игрушку. Если бы я выбросила рюкзак, увидев розовый. Если бы Светлана Витальевна не догадалась проверить внутренний карман.
Сколько таких «если». И на каждом из них всё могло закончиться плохо.
Я больше никому не доверяю своих детей надолго. Даже маме. Даже свекрови. Даже на выходные — только если еду с ними. Я знаю, что это, наверное, перебор. И психолог мне говорит, что это последствия травмы. Но я живу с этим.
Лучше перебор, чем недобор. Я уже знаю.
