«Ваша дочь не больна, её медленно отравляют!» — сказал миллионеру пацан на улице, а через минуту он осознал, кто именно губит его дочь.
Максим привык побеждать. Он построил бизнес-империю, перед которой многие трепетали, но сейчас, сидя на скамье в городском парке, он впервые в жизни чувствовал себя абсолютно беспомощным. Рядом стояла его семилетняя дочь Лиза. В руках она сжимала белую трость.
За последние полгода девочка почти полностью ослепла. Лучшие клиники и консилиумы врачей твердили одно и то же: редкое заболевание, медицина бессильна.
— Папа, уже вечер? — тихо спросила Лиза, хотя солнце стояло в самом зените. — Нет, родная. Просто набежали тучи, — соврал Максим, сглатывая ком в горле.
В этот момент к ним подошел паренек. На вид лет двенадцать — обычный местный пацан в поношенной толстовке, который каждый день слонялся по этому парку со скейтом. Он долго смотрел на Лизу, а потом перевел глаза на Максима и негромко произнес:
— Ваша дочь не больна. У неё просто отнимают зрение.
Максим вздрогнул, сердце пропустило удар. — Ты кто такой? — Максим нахмурился. — И что за бред ты несешь?
— Да я в доме напротив живу, — парень кивнул на высотку за деревьями. — Каждый день зедсь гуляю. А я вашу жену вчера видел… за углом парка. Она терлась у черного входа в аптеку, со шприцами возилась. А потом я слышал, как она по телефону злилась: «Дозировку увеличила, скоро совсем ослепнет, тогда и оформим опеку над её фондом».
Максим почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Он вспомнил, сколько бумаг Наташа подсовывала ему на подпись в последнее время, постоянно твердя о «будущем Лизы».
— Она вчера из шприца в эту розовую бутылку что-то впрыскивала, — пацан уверенно ткнул пальцем в сумку Максима. — Прямо там, в кустах, пока вы за мороженым ходили. Я видел. Она не лечит её, дядь.
В этот момент у Максима зазвонил телефон. На экране высветилось: «Наташа». Он нажал на кнопку ответа, и первое, что он услышал, был не вопрос о самочувствии дочери, а нервный, почти сорвавшийся на крик голос жены:
— Макс, ты взял с собой ту розовую бутылочку с водой? Лиза должна была её допить! Немедленно скажи, где она!
Максим медленно перевел взгляд на пластиковую бутылку, лежащую в сумке, и тихо ответил:
— Она у меня, Наташ. И я как раз собираюсь её... допить....
На том конце повисла тишина. Секунда, две, три — и Максим услышал то, чего никогда раньше не замечал в голосе жены: страх. Не за Лизу. За себя.
— Макс, не надо, это... это Лизина вода, там витамины, они только для детей, взрослым нельзя...
— Витамины, значит, — он посмотрел на бутылку. Розовая, с наклейкой «Водичка Ягодка», детская, безобидная. Он покупал такие десятками — Лиза любила именно эту марку. Наташа всегда следила, чтобы в сумке была свежая.
— Макс, просто отдай её Лизе, хорошо? Я сейчас приеду.
— Не торопись. Мы ещё погуляем.
Он нажал отбой. Пацан стоял рядом, засунув руки в карманы толстовки, и смотрел на него исподлобья — не нагло, а настороженно, как смотрит человек, который сделал что-то важное и не знает, поверят ему или дадут по шее.
— Как тебя зовут? — спросил Максим.
— Кирилл.
— Кирилл, ты уверен в том, что видел?
— Дядь, я не слепой. Она стояла вон за тем кустом, — он показал на густую сирень у ограды парка, — достала шприц из сумочки, сняла крышку с бутылки, впрыснула что-то и закрутила обратно. Потом убрала шприц в чёрный пакет и выбросила вон в ту урну. Я проверил — пакет ещё там.
Максим встал. Ноги были ватными. Он посмотрел на Лизу — она сидела на скамейке, обхватив трость обеими руками, и лицо её было обращено к солнцу, которого она не видела.
— Лиза, подожди минуту. Я сейчас вернусь.
— Хорошо, пап.
Он подошёл к урне. Обычная парковая урна, зелёная, с переполненным пакетом. Кирилл шёл рядом.
— Вон тот, чёрный, с узлом.
Максим достал пакет. Развязал. Внутри — медицинский шприц без иглы и маленький стеклянный флакон без этикетки. На дне флакона — остатки бесцветной жидкости. Руки у него не дрожали. Они привыкли держать тяжёлое — контракты, решения, судьбы людей. Но сейчас этот крошечный флакон весил больше, чем весь его бизнес.
Он достал телефон и набрал номер. Не полиции — не ещё. Сначала он позвонил Грише. Григорий Волков — бывший следователь, теперь начальник его службы безопасности. Единственный человек, которому Максим доверял безоговорочно.
— Гриша, мне нужно, чтобы ты приехал в парк на Лесной. Немедленно. И привези с собой кого-нибудь из лаборатории.
— Что случилось?
— Приезжай. Объясню на месте.
Он вернулся к скамейке. Сел рядом с Лизой. Девочка повернула голову на звук.
— Пап, а кто тот мальчик? Он стоит рядом?
— Да, родная. Это Кирилл. Он тут гуляет.
— Привет, Кирилл, — Лиза улыбнулась. Улыбка была светлая, открытая, и Максим подумал, что если всё, что сказал пацан, — правда, то эта улыбка — единственное, что Наташа не смогла у неё отнять.
— Привет, — Кирилл присел на корточки перед девочкой. — У тебя классная трость. Белая, как у волшебника.
— Это не волшебная. Я просто плохо вижу.
— А раньше видела?
— Да. Раньше всё видела. И радугу, и бабочек. А потом стало темнеть.
Кирилл посмотрел на Максима. Взгляд у пацана был взрослый, тяжёлый.
— Дядь, я ещё кое-что хотел сказать. Я видел вашу жену не первый раз. Она сюда приходит каждый вторник и четверг, когда вы с Лизой гуляете. Прячется за деревьями и ждёт, пока вы отойдёте. А в прошлый четверг с ней был мужик. Высокий, в сером пальто. Они разговаривали, и он передал ей конверт.
— Какой мужик?
— Я его раньше не видел. Но номер машины запомнил. У меня память на цифры хорошая.
Он протянул Максиму клочок бумаги. Карандашом, крупным детским почерком — номер: Е 472 МН 77.
Максим сложил бумагу и убрал в карман. Потом достал бумажник.
— Кирилл, возьми.
— Не надо, дядь. Я не за деньги.
— А за что?
Пацан пожал плечами.
— У меня сестра младшая. Ей пять. Если бы кто-то её травил, я бы хотел, чтобы мне сказали.
Максим убрал бумажник. Посмотрел на мальчишку — худой, скулы острые, кроссовки стоптанные, толстовка на два размера больше. Не бездомный, но и не из благополучных.
— Ты один тут?
— С бабушкой живу. Мать в другом городе работает. Приезжает раз в месяц.
— Бабушка знает, что ты целый день в парке?
— Знает. Она говорит: «Лучше на воздухе, чем в телефоне». Она старая, ей тяжело за мной следить. Я сам по себе.
Гриша приехал через двадцать минут. Чёрная «Тойота», тонированные стёкла. Вышел — грузный, лысый, с цепким взглядом, в котором не было ничего лишнего.
— Рассказывай.
Максим рассказал. Показал бутылку, флакон, шприц. Гриша слушал молча, не перебивая. Потом надел перчатки, аккуратно упаковал всё в пакеты.
— Лабораторию подключу в течение часа. Результаты будут к вечеру. Но, Макс, если это то, о чём я думаю...
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Если это подтвердится — тебе нельзя возвращаться домой. Ни тебе, ни Лизе. Если она поймёт, что раскрыта, она может ускорить процесс. Или уничтожить улики. Или сбежать.
— Куда мне с ребёнком?
— Ко мне. У меня квартира на Северной, двухкомнатная, жена не будет против. Переночуете, а завтра решим.
Максим кивнул. Потом повернулся к Кириллу, который стоял в стороне, делая вид, что катается на скейте.
— Кирилл, дай мне свой номер. Или бабушкин.
— У меня нет телефона. Но бабушка в тридцать втором доме, квартира шестнадцать. Нина Васильевна.
— Спасибо.
Пацан кивнул, оттолкнулся ногой и покатил по дорожке. На секунду обернулся.
— Дядь, берегите её. Она хорошая. Я имею в виду — Лиза.
Максим взял дочь за руку и повёл к машине Гриши. Лиза шла осторожно, постукивая тростью по асфальту.
— Пап, а мы домой?
— Нет, родная. Мы поедем в гости. К дяде Грише.
— А мама?
— Мама позже приедет.
Лиза молчала. Потом сказала:
— Пап, а мама сегодня утром опять давала мне ту водичку. Розовую. И она была горькая. Я сказала, что горькая, а мама сказала, что это новые витамины и надо допить. Я допила.
Максим остановился. Присел перед дочерью. Взял её лицо в ладони — маленькое, бледное, с огромными серыми глазами, которые смотрели мимо него, в ту темноту, которая стала её миром.
— Лиза, послушай меня. Больше никогда не пей из этой бутылочки. Никогда. Даже если мама скажет. Обещаешь?
— Пап, ты чего? — она испугалась. — Мама плохого не даст.
— Просто пообещай.
— Обещаю.
В машине Лиза заснула, привалившись к его плечу. Максим смотрел в окно, и город казался ему чужим, неузнаваемым, как будто он впервые видел эти улицы. Четыре года назад он женился на Наташе. Она была красивая, умная, с юридическим образованием, работала в консалтинге. Познакомились на благотворительном вечере — Наташа вела аукцион, и Максим купил картину за полтора миллиона только ради того, чтобы подойти к ней и представиться.
Она не была охотницей за деньгами — по крайней мере, он так думал. У неё была своя квартира, своя машина, свои амбиции. Она не просила подарков, не требовала карт, не закатывала скандалов. Она была идеальной. И именно это должно было его насторожить — потому что идеальных людей не бывает, бывают только те, кто очень хорошо притворяется.
Лиза не была её дочерью. Лиза — от первого брака, от Кати, которая умерла при родах. Наташа знала это с самого начала и приняла девочку. Или сделала вид, что приняла. Три года она была безупречной мачехой — водила Лизу на танцы, читала ей перед сном, заплетала косички. Лиза называла её мамой. И Максим был счастлив, потому что его дочь наконец получила то, чего была лишена с рождения, — материнскую любовь. Или её иллюзию.
Полгода назад Лиза начала жаловаться на зрение. Сначала расплывались буквы в книжках, потом она стала натыкаться на мебель, потом перестала различать лица. Врачи разводили руками — анализы чистые, МРТ в норме, генетических отклонений нет. Один профессор из Германии предположил редкую дегенерацию сетчатки, другой — аутоиммунную реакцию. Лечение не помогало. Потому что лечили не от того. Потому что болезни не было. Был яд.
Гриша позвонил в девять вечера. Максим стоял на балконе, Лиза спала в комнате.
— Макс, сядь.
— Я стою.
— Тогда держись. В бутылке — метанол. Малые дозы. При регулярном приёме — поражение зрительного нерва. Необратимое, если продолжать. Но если прекратить сейчас — есть шанс на частичное восстановление. Зрительный нерв повреждён, но не уничтожен.
— Частичное — это сколько?
— Точно скажут офтальмологи. Но это не приговор. Ещё пара месяцев такой дозировки — и было бы поздно.
Максим закрыл глаза. Метанол. Древесный спирт. Бесцветный, почти без запаха, с лёгкой сладостью — в розовой ягодной воде его не почувствуешь. Дозы маленькие, чтобы не вызвать острого отравления — никакой рвоты, никаких судорог. Только медленная, ползучая слепота. Грамотно. Расчётливо. Чудовищно.
— Гриша, пробей номер машины. Е 472 МН 77.
— Уже пробил. Зарегистрирована на Анвара Гаджиевича Рустамова. Частный нотариус. Специализация — наследственное право и трастовые фонды.
Фонд. Вот оно. Два года назад Максим, по настоянию Наташи, создал фонд на имя Лизы — «Фонд будущего Елизаветы Кургановой». Двести сорок миллионов рублей. Недвижимость, ценные бумаги, доля в логистическом бизнесе. Управление фондом — до совершеннолетия Лизы — осуществлял опекун. Если Лиза будет признана недееспособной по состоянию здоровья — слепота, инвалидность первой группы — опекун получает полный контроль над фондом. Без ограничений. Без аудита. Без отчётности.
Опекуном, по документам, была Наташа.
Максим вспомнил те бумаги, которые она подсовывала ему на подпись. «Просто формальности, Макс, для фонда, юристы просят». Он подписывал не глядя. Он ей доверял. А она в это время капала метанол в розовую бутылочку его дочери.
— Гриша, мне нужно всё. Переписка, записи камер, банковские транзакции Наташи за последний год. И этот нотариус — я хочу знать о нём всё. Кто он, откуда взялся, как давно они знакомы.
— Сделаю. Но, Макс, тебе нужно подать заявление в полицию. Сегодня.
— Подам. Но сначала мне нужны доказательства, которые она не сможет отмести. Если я пойду сейчас — она наймёт лучших адвокатов, и это превратится в мою жизнь в зале суда на три года. А Лиза всё это время будет жить с клеймом ребёнка, чью мать судят за отравление.
— Она ей не мать.
— Лиза думает, что мать. Для неё это одно и то же.
На следующий день Максим позвонил Наташе.
— Привет, мы у Гриши, Лиза приболела, он рядом с детской поликлиникой, я решил не мотаться через весь город. Вернёмся завтра.
— Завтра? — в голосе была тревога, но не та, материнская, — другая, нервная, суетливая. — А она пила свою водичку?
— Пила, — соврал Максим. — Всю допила.
— Хорошо. Я тогда новую приготовлю к вашему приезду.
Приготовлю. Не куплю — приготовлю. Раньше он не замечал этих слов. Теперь каждое было как осколок стекла.
Гриша работал быстро. К следующему вечеру на столе лежала папка. Толстая, с закладками.
Наташа и Анвар Рустамов познакомились за восемь месяцев до свадьбы с Максимом. Не случайно — через общих знакомых в юридических кругах. Рустамов специализировался на том, что деликатно называлось «реструктуризацией семейных активов», а грубо — выводом денег через подставные фонды и трасты. Три года назад его лишили лицензии за мошенничество, но он продолжал работать неофициально, через подставных нотариусов.
Переписка — Гриша достал её через знакомого в отделе «К» — была деловой, сухой, без единого лишнего слова. Никаких романов, никакой страсти — чистый расчёт. Наташа и Рустамов обсуждали схему: Лиза получает инвалидность, Наташа оформляет полную опеку, фонд переходит под её управление, активы выводятся через цепочку офшоров. Рустамов получает двадцать процентов. Наташа — всё остальное.
Одна из последних переписок, датированная прошлой неделей: «Дозу увеличила. По моим расчётам, через месяц зрительный нерв будет повреждён полностью. Комиссия по инвалидности — в сентябре. К октябрю всё должно быть оформлено. Потом развожусь и исчезаю».
Максим читал эти строки, и буквы расплывались перед глазами — не от слёз, а от ярости, которая была такой плотной, такой физически ощутимой, что он чувствовал её вкус на языке — медный, кровяной.
Она никогда не любила Лизу. Косички, танцы, сказки на ночь — всё было инвестицией. Терпеливой, расчётливой, холодной. Три года она строила доверие, как строят бизнес-план, — шаг за шагом, пункт за пунктом. И когда фундамент был готов, она начала строить на нём ловушку.
— Макс, — Гриша положил руку ему на плечо. — Хватит. Поехали в полицию.
Заявление приняли в десять вечера. Следователь — молодая женщина с короткой стрижкой и внимательными глазами — слушала, делала пометки, задавала точные вопросы. Результаты лаборатории, переписка, записи камер наблюдения из парка, показания свидетеля — двенадцатилетнего Кирилла, которого Гриша привёз вместе с бабушкой Ниной Васильевной.
Кирилл давал показания спокойно, чётко, без прикрас. Бабушка сидела рядом — маленькая, сухая, в вязаной кофте, — и смотрела на внука с выражением, в котором смешивались гордость и тревога.
— Вы не боитесь? — спросил Максим Нину Васильевну в коридоре, пока Кирилл подписывал протокол.
— Боюсь, — ответила она просто. — Но Кирюша правильно сделал. Он всегда такой был — видит несправедливость и молчать не может. Как отец его. Тот тоже молчать не умел, за что и получал.
— Где его отец?
— Погиб. Пожарный был. Пять лет назад.
Максим посмотрел на Кирилла — тот вышел из кабинета, сунул руки в карманы, шмыгнул носом.
— Ну что, дядь, поймают её?
— Поймают.
— Точно?
— Точно.
Наташу задержали на следующее утро, в квартире. Она открыла дверь в шёлковом халате, с чашкой кофе в руке, и увидела трёх людей в форме. Чашка не выпала — она аккуратно поставила её на консоль в прихожей, и это спокойствие было страшнее любого крика.
— Мне нужен адвокат, — сказала она.
Не «за что?». Не «это ошибка». Не «позвоните мужу». «Мне нужен адвокат» — потому что она всегда знала, что этот момент может наступить, и была к нему готова. Как ко всему в своей жизни.
При обыске нашли ещё три флакона с метанолом — в косметичке, в аптечке, в тайнике за стиральной машиной. Нашли вторую сим-карту, через которую она связывалась с Рустамовым. Нашли папку с документами по фонду — копии, черновики, расчёты. Всё аккуратно разложено по файлам, подписано, датировано. Она вела это как проект — с дедлайнами и контрольными точками.
Рустамова задержали в тот же день, на выходе из ресторана. Он пытался бежать — смешно, нелепо, в дорогих туфлях по мокрому асфальту. Упал, разбил колено. В его телефоне нашли всю переписку — он не удалял ничего, хранил как доказательство на случай, если Наташа решит его кинуть. Воры не доверяют друг другу — это аксиома.
Суд состоялся через четыре месяца. Наташа держалась безупречно — сидела прямо, смотрела на судью спокойными глазами, говорила ровным голосом. Её адвокат — дорогой, столичный, с именем — пытался развалить дело: якобы метанол попал в бутылку случайно, якобы переписка сфабрикована, якобы показания двенадцатилетнего мальчика не могут быть основанием для обвинения.
Но показания Кирилла подтвердились записями камер. Результаты лаборатории были неопровержимы. Переписку верифицировали эксперты. И когда прокурор зачитал последнее сообщение Наташи — «Дозу увеличила, через месяц зрительный нерв будет повреждён полностью» — в зале стало так тихо, что было слышно, как за окном проехал трамвай.
Наташа получила одиннадцать лет. Рустамов — семь. Фонд был реструктурирован, опека передана Максиму.
Но Максиму было плевать на фонд. Его интересовало только одно — глаза Лизы.
Офтальмолог — профессор Ковальчук, пожилой мужчина с тихим голосом и огромными руками, — осматривал Лизу три часа. Потом вышел к Максиму.
— Зрительный нерв повреждён, но не погиб. Нейроны частично сохранны. При интенсивной терапии — витамины группы B, нейропротекторы, физиотерапия — есть реальный шанс на восстановление. Не стопроцентное, но значительное. Она будет видеть.
— Насколько?
— Достаточно, чтобы читать. Различать лица. Жить полноценной жизнью. Но потребуется время. Много времени.
— Сколько?
— Год. Может, полтора.
— Я согласен на десять, если нужно.
Профессор улыбнулся.
— Десять не понадобится.
Лечение началось сразу. Максим перевёз Лизу в специализированную клинику — светлую, с большими окнами и садом, где росли яблони и пахло свежескошенной травой. Лиза не понимала, почему они не возвращаются домой, почему мама не приходит, почему папа так много времени проводит рядом и так часто обнимает её.
Максим не знал, как сказать правду. Не знал, какие слова подобрать для семилетнего ребёнка, чтобы объяснить: человек, которого ты называла мамой, медленно и методично лишал тебя зрения ради денег. Таких слов нет ни в одном языке мира.
— Мама уехала, — сказал он наконец. — Далеко. И не вернётся.
— Почему?
— Потому что она сделала плохие вещи, Лиза. Очень плохие. И теперь ей нельзя быть рядом с нами.
— Она меня не любила?
Вопрос ударил его наотмашь. Он смотрел на дочь — на её тонкие плечи, на пальцы, сжимающие край одеяла, на серые глаза, которые ещё не видели, но уже искали его лицо, — и понял, что ложь здесь невозможна.
— Нет, родная. Не любила.
Лиза не заплакала. Она помолчала долго, целую минуту, и потом сказала:
— А ты любишь?
— Больше всего на свете.
— Тогда ладно.
Тогда ладно. Два слова. Детская мудрость, перед которой бессильны все взрослые философии. Тогда ладно — если кто-то любит, то можно жить дальше.
Через три месяца Лиза впервые различила свет. Не просто ощутила — увидела. Яркое пятно за окном, и она закричала: «Папа, я вижу! Я вижу солнце!» — и Максим прижал её к себе так сильно, что она пискнула, и засмеялась, и стала вырываться, а он не мог отпустить, потому что если бы отпустил — развалился бы на части.
Через полгода она различала лица. Через восемь месяцев — читала крупный шрифт. Через год — бегала по коридору клиники, не спотыкаясь, и рисовала акварелью закаты, которые наконец-то снова видела.
Максим не забыл о Кирилле. Через неделю после суда он поехал в тридцать второй дом, квартира шестнадцать. Открыла Нина Васильевна — маленькая, в том же вязаном жакете, с усталыми глазами.
— Здравствуйте, Нина Васильевна. Можно войти?
— Проходите.
Квартира была тесная, чистая, бедная — старая мебель, линолеум, занавески в цветочек. На стене — фотография молодого мужчины в форме пожарного: широкие плечи, открытое лицо, улыбка. Кирилл был на него похож.
— Кирилл в школе?
— Да. Скоро придёт.
— Нина Васильевна, я хочу помочь. Не из благодарности — хотя она есть. А потому что ваш внук спас мою дочь. И я считаю, что мир должен быть устроен так, чтобы люди, которые делают правильные вещи, не жили в тесноте.
Нина Васильевна поджала губы.
— Мы не побираемся.
— Я знаю. Я не предлагаю милостыню. Я предлагаю стипендию. Для Кирилла. Полное образование — школа, университет, что угодно. Если он хочет быть пожарным, как отец, — пусть будет лучшим. Если хочет быть врачом — пусть будет лучшим. Если хочет кататься на скейте — я построю ему скейт-парк.
— Скейт-парк не надо, — раздался голос из коридора. Кирилл стоял в дверях, с рюкзаком на одном плече. — А вот в кружок робототехники я бы пошёл. Там запись платная.
Максим рассмеялся. Впервые за несколько месяцев — по-настоящему, открыто.
— Договорились.
Прошёл год. Лиза видела — не идеально, но достаточно, чтобы мир снова стал цветным. Она пошла в школу, обычную, районную. Подружилась с соседской девочкой. Рисовала каждый вечер — акварелью, гуашью, карандашами. Рисовала деревья, кошек, дома. И людей. Одну картину она повесила над своей кроватью — мужчина и девочка на скамейке в парке, а рядом стоит мальчик с скейтом. Небо на картине было ярко-голубым, без единой тучи.
Кирилл ходил в кружок робототехники, выигрывал олимпиады и приходил к ним по субботам — помогал Лизе с математикой и учил её кататься на скейте, чем приводил Максима в тихий ужас. Нина Васильевна приезжала по праздникам, привозила пироги и ругала Максима за то, что он слишком балует внука.
Однажды, тёплым осенним вечером, Максим сидел на той самой скамейке в парке. Лиза бегала по дорожке с подружкой. Кирилл катался на скейте — новом, хорошем, но всё в той же поношенной толстовке, от которой отказывался избавляться.
— Дядь Макс, — крикнул он, пролетая мимо, — а Лизка опять в лужу наступила!
— Я не наступила, я прыгнула! — возмутилась Лиза. — И я всё вижу, между прочим!
Максим смотрел на них и думал о том, что жизнь устроена странно. Что иногда нужно потерять почти всё, чтобы найти то, что действительно имеет значение. Что двенадцатилетний пацан в стоптанных кроссовках может оказаться важнее целой армии врачей и юристов. И что самое ценное зрение — не то, которое дают глаза, а то, которое позволяет видеть людей такими, какие они есть, без иллюзий и без розовых бутылочек.
Лиза подбежала к нему, мокрая, с листьями в волосах, и ткнулась носом ему в плечо.
— Пап, смотри — радуга!
Он поднял голову. Над парком, над деревьями, над крышами домов стояла радуга — яркая, полная, от горизонта до горизонта. Лиза смотрела на неё широко раскрытыми глазами — серыми, живыми, видящими — и улыбалась так, как умеют улыбаться только дети, для которых мир заново стал цветным.
