Наталья уже завершала рабочий день, закрывая приложения на служебном ноутбуке, когда экран её мобильного телефона озарился входящим вызовом от матери. Неожиданный звонок заставил её пальцы слегка дрогнуть. Несколько мгновений Наташа пребывала в смятении, пытаясь совладать с бурей эмоций. Тем не менее, она приняла вызов:
— Привет, мам. Сейчас не смогу поговорить, я за рулём. Как только доберусь до дома, сразу наберу тебя. Договорились?
— Да-да, моя дорогая Наташенька. Жду твоего звонка, как только сможешь. Я буду ждать.
Всего две недели назад между Натальей и её матерью произошла серьёзная размолвка. Причиной тому послужило внезапное ухудшение здоровья отца Натальи — он был госпитализирован с инсультом. А мама хотела определить его в частную клинику на лечение за очень приличную сумму денег. Но так как у неё, обычной пенсионерки, денег не было, стала звонить старшей дочери и просить денег у неё. А у Натальи откуда такие деньги? Двое детей, ипотека, у мужа с работой неопределённо, того и гляди сократят. Наталья высказала матери, чтобы та не занималась самодурством, оставила отца в покое, пусть врачи его лечат там, где он находится. Мама, конечно, обиделась на дочь, высказала той, какая она неблагодарная и жадная, что не хочет с ней ни разговаривать, ни знать её, и бросила трубку. Наталье было обидно услышать такое от матери, но что поделать — к ней в семье всегда было предвзятое отношение.
Путь Натальи до дома не длинный, но нужно было зайти в детский садик за младшей дочкой, потом забежать в продуктовый магазин, поэтому перезвонила Наташа своей маме только через час.
— Я смотрю, ты особо и не торопилась мне перезванивать. Не хочешь со мной разговаривать? Или тебе наплевать на отца?
— Мама, не придирайся, я как только освободилась, сразу тебе перезвонила. Моего внимания не только ты требуешь. С тобой я всегда разговариваю, а по поводу отца можешь не спрашивать, сама знаешь.
— Значит, денег ты не дашь?
— Ты опять мне звонишь, чтобы просить денег для отца? Мама, я тебе уже говорила, у меня нет денег. Тем более для него.
— Наташа, послушай меня. Его выписывают скоро, но ему требуется лечение, его парализовало. Доктор назначил лекарства, а они очень дорогие, я сама не справлюсь.
— Так попроси у Анечки. У неё очень богатый муж, выделит для тестя немного из своей копилки. Или у Германа попроси, он тоже очень неплохо зарабатывает. Почему ты просишь у меня? У самой никчёмной, несостоятельной и неблагодарной дочери?
— Герман готовится к свадьбе, ему самому нужны деньги. А Анечка собирается на море. Тем более, они оплатили клинику отцу. Теперь твоя очередь помогать.
— Мам, я не буду помогать отцу. Если бы тебе требовалась помощь, я в лепёшку бы расшиблась, но нашла деньги, и ухаживала сама за тобой. Но не отцу. Он никогда и ни в чём мне не помог, ни разу не похвалил меня и никогда не говорил даже слова хорошего.
— Как ты можешь такое говорить? Он вырастил тебя, воспитал, а ты?
— А что я? Я разве неправду говорю? Шестнадцать лет он только и делал, что издевался надо мной и наказывал. Бил за всё что можно и нельзя, даже за то, что я выросла из своей одежды и обуви. Вся спина в шрамах до конца жизни. До сих пор помню всю боль, что пережила, ночи, проведённые в углу на коленях, голодные обмороки, потому что еду не заслужила. Ты никогда не заступалась за меня. Единственное, за что могу сказать ему спасибо, это за то, что не убил!
— Он человека из тебя делал!
— А я кем была? Обезьяной, что ли, что он из меня человека делал? Почему тогда он никогда не наказывал ни Аню, ни Германа? Они сразу людьми родились? За что вы так со мной? Я отлично училась в школе, только с мечтой, что закончу 9 классов и сбегу, поступлю в колледж, поселюсь в общаге, подальше от него, чтоб не достал. И удивительно, вы даже лучше жить стали без меня. Я вам мешала? Так зачем вы вообще меня родили? Почему сразу не оставили меня в роддоме, раз я вам мешала?
— Не говори глупостей, никому ты не мешала. Просто так сложилось...
— Что сложилось? Я была девочкой для битья? Роли были распределены ещё до моего рождения?
— Наталья, не дерзи. Ты выросла хорошим человеком...
— Мама, я выросла хорошим человеком только благодаря тому, что не сошла с ума от боли, не озлобилась на весь мир и не одичала, как собака в стае волков. Но никак не благодаря папочкиному воспитанию. Но, наверное, я недостаточно хороший человек, потому что я не дам денег на лекарства для него. И молиться я не буду, чтобы он выздоровел. И вообще, у меня нет отца, и никогда не было. Был только тиран и деспот, который лишил меня нормального детства и родителей.
— Значит, ты так решила?
— Да, мама, я так решила уже очень давно. Слава Богу, что у меня есть замечательный, добрый муж, две самые любимые дочки, которых мы любим одинаково сильно, и я никогда не буду распределять роли между детьми. Для тебя я многое готова сделать, но отца у меня нету. Пожалуйста, мама, я не хочу с тобой ссориться, просто пойми меня и прими моё решение.
— Ладно, может, ты в чём-то и права, но всё равно, это же твой отец...
— Мам, извини, мне некогда, ужин готовить надо, уроки с Леночкой делать. Целую, пока-пока.
Наталья отключила телефон — больше не могла говорить с матерью, было трудно сдерживать слёзы. Слёзы обиды, слёзы боли. Нет, не физической. Душевной боли. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как Наталья сбежала из дома и поступила учиться в колледж, пора уже всему забыться, но она по сей день иногда вскакивает с кровати среди ночи в ужасе, в слезах...
Отец Натальи, Иван Фёдорович, недолго прожил, очередной инсульт забрал его жизнь через два месяца. Мария Львовна после смерти мужа сильно сдала, резко постарела, потускнела. Любила его очень сильно, жить без него не хотела. Через месяц сама слегла. Только тогда позвонила Наталье, попросила её приехать. Наташа, отпросившись с работы, помчалась к маме через весь город.
— Мама, почему ты мне не позвонила раньше, ничего не сказала? Я сейчас вызову скорую, потерпи.
— Наташенька, не суетись, пожалуйста. Не надо мне скорой, я за Ванечкой своим пойду. Не хочу без него жить. Я хочу другого. Прости меня, дочка, за всё прости. Это моя вина, что отец так с тобой обращался. Присядь поближе, трудно мне громко говорить.
Наташа принесла воды, напоила маму, села поближе к ней. Рука тянулась к телефону, но она была ошарашена мамиными извинениями, хотела узнать правду прямо сейчас, а не после того, как её увезёт скорая.
— Мы с Ванечкой учились вместе с первого курса, там я и влюбилась в него по уши. Сама понимаешь, молодость, нам тоже хотелось веселиться, отдыхать. На четвёртом курсе мы почти все выходные проводили у Ваниного друга на даче. В тот вечер мы отмечали день рождения того самого друга, все перебрали сильно, мало кто помнил, чем закончился праздник, но утром я проснулась от Ваниного крика. Я была нагишом, под одеялом, а рядом спал тот самый друг. Я не помню ничего, было что-то между нами или нет, он тоже ничего не помнит. Но наш вид был самым лучшим доказательством моей измены. Ваня через какое-то время оттаял, простил меня, а я узнала, что беременна. Ваня, как настоящий мужчина, предложил пожениться, чтобы скрыть позор. Когда ты родилась, я поняла, что ты его дочь, маленькая Ванина копия. Но вот сам Ваня не хотел этого принимать. Меня простил, но вот ты ему была как кость в горле. Ни видеть, ни слышать тебя не хотел. Первый раз он поднял на тебя руку, когда тебе было пять лет, за разбросанные игрушки. Я билась за тебя, как львица, но он был сильнее. Схватил меня за горло, прижал к стене и так зло сказал: «Будешь лезть — убью обеих. А так я хоть нормальную бабу из твоего ублюдка воспитаю». Так началось твоё воспитание. Мне было страшно и за тебя, и за себя, но я ничего не могла сделать. Мои родители к тому времени скончались, так бы я отдала тебя им, но не судьба. Как-то выпал шанс — через знакомых сделала генетическую экспертизу, которая показала, что Ванечка твой родной отец. Но Ваню она не убедила, а может быть, он так привык. Сдать тебя в детдом я не могла, ведь ты моя дочка и его, родная кровинка, не могла я от тебя отказаться. Прости, дочка, я не самая лучшая мать, но я слишком сильно любила твоего отца, и сейчас люблю, хочу к нему.
Мария Львовна тяжело вздохнула, прикрыла глаза.
— Наташенька, я устала, хочу отдохнуть. Ты езжай домой, завтра после работы приедь, покушать мне приготовишь, я что-то совсем расклеилась, разболелась. А сегодня я поспать хочу. Прости меня, доченька... Я всегда тебя любила... Не держи зла на отца, его прости...
Пожилая женщина говорила всё тише и тише, часто прерываясь, дыхание участилось. Наталья сидела с отрешённым видом и ничего не замечала, слёзы безостановочно текли по её лицу. Через несколько минут она пришла в себя, посмотрела на маму, хотела сказать, что прощает её, но...
Мария Львовна уже не дышала. Лицо её разгладилось, морщины словно отступили, и в уголках бескровных губ застыло что-то похожее на тихую, виноватую улыбку. Будто она торопилась — туда, где её ждал тот, кого она любила так нелепо, так жертвенно, что не пощадила собственное дитя.
Наталья сидела неподвижно. Не кричала, не звала, не бросалась трясти за плечи. Просто смотрела. В голове было пусто и звонко, как в покинутом доме, где гуляет сквозняк. Она держала маму за руку — сухую, тёплую ещё, с тонкой синей жилкой у запястья. И впервые за всю свою жизнь по-настоящему поняла, что значит — остаться одной.
Потом были звонки. Скорая, которая уже ничем не могла помочь. Анечка, которая рыдала в трубку и причитала, что не успела, не успела. Герман, отменивший какие-то встречи. Муж Игорь, примчавшийся в чужую квартиру и молча обнявший её со спины, так крепко, будто боялся, что она рассыплется.
Похороны прошли как в тумане. Наталья стояла у могилы матери, рядом с уже осевшим холмиком отца, и не плакала. Слёзы кончились в ту ночь, когда она сидела возле остывающего тела Марии Львовны и пыталась уместить в голове сказанное. Аня и Герман — её брат и сестра, любимчики, незапятнанные, обласканные — подходили к ней по очереди, что-то говорили, обнимали. Они не знали правды. Мама унесла её с собой, оставив только Наташе.
— Ты как? — тихо спросила Аня, поправляя ей сбившийся шарф. — Ты совсем чёрная стала, Наташ. Поешь хоть что-нибудь на поминках, ладно?
Наталья посмотрела на сестру — на её ухоженное лицо, на дорогие серьги, на искреннюю, чистую тревогу в глазах — и вдруг поняла, что не испытывает к ней зависти. Ни капли. Аня и Герман выросли в другой семье. В семье, где был папа, который читал сказки, дарил подарки и водил в зоопарк. У них был один отец, а у Натальи — совсем другой. И уже ничего нельзя было исправить.
— Я в порядке, Анют, — сказала она и сама удивилась, как ровно прозвучал её голос. — Правда. Я в порядке.
Дома, уложив девочек спать, Наталья долго стояла у окна. Игорь подошёл, обнял, уткнулся подбородком ей в макушку.
— Расскажешь? — тихо спросил он. — Я же вижу — там что-то ещё. Не только про маму.
И она рассказала. Всё. От первой до последней буквы. Про дачу, про друга, про экспертизу, которую отец так и не принял. Про пять лет, в которые закончилось её детство. Игорь слушал молча, только всё крепче прижимал её к себе, и она чувствовала, как у него вздрагивает грудь.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала она, когда уже не было слов. — Я ведь её всё равно любила. Маму. Несмотря ни на что. Я ехала к ней — и сердце так сжималось, будто я к маленькой девочке еду. И сейчас сжимается. А она... она, оказывается, выбрала его. С самого начала. Ещё до того, как я родилась, выбор уже был сделан.
— Наташ, — Игорь развернул её к себе, взял ладонями за лицо. — Послушай меня. Она была слабой. Очень слабой женщиной. Она боялась. Она запуталась. Это не оправдание — это просто правда. Но смотри, что получилось. Из всей этой грязи, из всего этого ужаса — выросла ты. Самая добрая, самая светлая. Наши девочки тебя обожают. Я тебя обожаю. Ты — не их ошибка. Ты — это то, что у них получилось вопреки.
Наталья заплакала — впервые с того дня. Тихо, без надрыва. Будто что-то долго запертое внутри наконец-то нашло выход.
Прошло полгода. Наталья разобрала мамину квартиру — медленно, по полочке, по ящичку. Нашла свои детские фотографии, которые мама прятала от отца, чтобы он не порвал. Нашла открытки, которые маленькая Наташа делала к 8 Марта — кривые, с накорябанными «Мамочка, я тебя люблю». Они были аккуратно сложены в жестяную коробку из-под чая, перевязанную выцветшей ленточкой. И Наталья вдруг поняла: мама действительно любила её. По-своему, изломанно, виновато — но любила. И жила со своей виной столько лет, что в конце концов эта вина её и сломала.
В коробке лежал ещё один конверт. Внутри — листок с маминым неровным почерком и сложенный пополам результат той самой генетической экспертизы, пожелтевший от времени. На листке было всего несколько строк: «Наташенька, если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Я всю жизнь была трусихой. Прости. Ты — самое лучшее, что я сделала в жизни. Иван был неправ. Я знала это всегда. Прости меня, доченька».
Наталья перечитала записку трижды. Потом аккуратно сложила всё обратно в коробку. Не порвала, не сожгла. Положила в шкаф, на верхнюю полку — туда, где хранятся вещи, к которым ты ещё не готов, но которые однажды, может быть, сможешь взять в руки без боли.
В тот же вечер за ужином её старшая, Леночка, вдруг подняла глаза от тарелки и спросила:
— Мам, а почему ты сегодня улыбаешься? Ты давно так не улыбалась.
Наталья растерялась. Посмотрела на дочку — на её серьёзное, внимательное лицо, на смешной хвостик на макушке, на крошку хлеба в уголке губ. Посмотрела на младшую, Сонечку, которая старательно ковыряла вилкой котлету. На Игоря, который замер с чашкой в руке и ждал её ответа.
— Потому что я вас люблю, — сказала она просто. — Очень-очень. Одинаково сильно. И всегда буду любить — что бы ни случилось. Слышите?
— Слышим, — серьёзно кивнула Леночка. — Мы тоже тебя любим. Одинаково сильно.
И в этом «одинаково» было столько детской торжественности, столько искренней детской справедливости, что у Натальи перехватило горло. Она поняла: круг замкнулся. То, что началось когда-то с маминой слабости и папиной жестокости, на ней и закончилось. Дальше не пойдёт. Её дочери никогда не узнают, что такое любимый ребёнок и нелюбимый. Никогда не будут стоять в углу за то, что выросли из ботинок. Никогда не услышат за спиной слово «ублюдок».
Боль не ушла совсем — такие раны не заживают полностью. Но рядом с этой болью теперь жило что-то другое. Тёплое, упрямое, живое. Может быть, это и называлось — прощение. А может быть, просто — жизнь, которая всё-таки оказалась сильнее.
Наталья положила ладонь поверх Игоревой руки, улыбнулась дочкам и тихо, одними губами, сказала куда-то в пространство, в тёмное окно, за которым шёл первый, ещё робкий снег:
— Я прощаю тебя, мама. И тебя, папа. Слышите? Прощаю. Только теперь — отпустите меня. Совсем.
И ей показалось, что в эту самую секунду где-то очень далеко стало чуточку светлее.
Поддержать меня и вступить в «Клуб моих читателей» можно по этой ссылке — [#alias|vk.com/donut/club189770949|vk.com/donut/club189770949] Это добровольно и по желанию.
Ваша Тамара Ивановна.
