В магазине «Ромашка» не было ни одной ромашки.
Когда-то, в девяностые, вывеску нарисовал местный художник Коля Пучков за ящик тушёнки и две бутылки портвейна. Нарисовал, как умел: зелёные буквы, жёлто-белый цветок в углу и под ним обещание «Продукты». С тех пор цветок выгорел, буквы потрескались, Коля уехал к дочери в Клин, а магазин всё стоял на углу улицы Механизаторов, между остановкой и аптекой, как старая тётка с тяжёлой сумкой: некрасивая, но нужная.
В «Ромашке» работали две продавщицы — Валя Сидорова и Ирина Копылова. Если бы кто-то сказал, что они подруги, обе оскорбились бы одинаково, хотя по разным причинам.
Валя была круглая, быстрая, с рыжеватыми волосами, которые закалывала крабом на затылке, и голосом, от которого даже мухи у витрины летели тише. Если покупатель долго выбирал печенье, Валя говорила: «Вы его не в загс ведёте, берите уже с маком». Люди смеялись и брали.
Ирина была сухая, высокая, с тонкими губами и очками на цепочке. Она любила порядок до болезненности. Если Валя резала сыр «на глаз», Ирина взвешивала и говорила: «Глаз у тебя, Валентина, государством не поверен». Если кто-то оставлял нож немытым, Ирина не спрашивала кто. Она просто смотрела на Валю.
— Чего смотришь? — говорила Валя. — Нож как нож.
— Нож — лицо отдела.
— У тебя всё лицо. Нож лицо, полка лицо, ценник лицо. Скоро у ведра самооценка появится.
— У ведра, в отличие от некоторых, крышка на месте.
Так они и жили десять лет. Ругались из-за смен, из-за кассы, из-за кондиционера, из-за просрочки. Покупатели к их войне привыкли. Более того, без неё магазин казался неполным.
— Девки, вы сегодня уже сцепились? — спрашивал слесарь Федя, заходя за сигаретами.
— Мы не сцепились, мы в процессе, — отвечала Валя.
— Не девки, а работники торговли, — добавляла Ирина.
— О, значит, всё нормально, — говорил Федя.
Никто не видел, чтобы они пили чай вместе. Если Валя приносила пирожки, то ставила тарелку посередине и говорила: «Кому надо — берите, я не мать родная». Ирина брала один и обязательно замечала: «Тесто тяжеловато».
Но когда у Вали умер кот Бармалей, Ирина неделю молча закрывала вечернюю смену одна, хотя потом сказала: «Не из-за кота. Просто ты всё равно у кассы сидела как мокрая варежка». А когда Ирину увозили с давлением в больницу, Валя наорала на врача по телефону так, что Ирине нашли нормальную подушку и чай в кружке, а не в стаканчике. Вслух об этом не вспоминали. Им обеим было удобнее считать, что они терпят друг друга исключительно из-за графика.
Старого хозяина, бывшего товароведа Аркадия Львовича, сын забрал в город, и магазин продали.
Новую хозяйку звали Светлана Альбертовна.
Она приехала в понедельник на белой машине, в бежевом пальто, с гладким каре и ароматом духов, который вошёл в магазин раньше неё. За ней шёл молодой парень с ноутбуком и всё фотографировал: витрины, кассу, облезшую батарею. Светлана Альбертовна встала посреди зала и огляделась так, будто оказалась не в магазине, а в чужой привычке, которую собиралась выкинуть.
— Ну что, — сказала она. — Работы много.
— У нас всегда работы много, — ответила Валя. — Только раньше без фотографа справлялись.
— Валентина, — тихо прошипела Ирина.
Светлана Альбертовна улыбнулась улыбкой человека, заранее решившего, что спорить бесполезно.
— Я понимаю, что коллектив привык к старым процессам. Но теперь будет новый стандарт. Магазин должен стать современным.
— Нам бы дверь сначала сделать, — сказала Валя. — Она с ноября современно не закрывается.
Новые порядки начались быстро. Белые халаты заменили на тёмно-зелёные фартуки с надписью «Маркет у дома» — Валя сказала, что похоже на похоронную ленту для огурцов. Поставили камеры, ввели журнал списания, убрали тетрадку долгов, в которую раньше записывали пенсионерам хлеб до пенсии.
— Магазин — не благотворительный фонд, — сказала Светлана Альбертовна.
— Он и не фонд, — ответила Валя. — Он магазин. Поэтому люди сюда ходят, когда есть нечего.
Ирина сама тетрадку долгов не любила. Но когда велели убрать её совсем, почему-то спрятала старую тетрадь в нижний ящик, под упаковки чековой ленты. Не чтобы продолжать. Просто выбросить рука не поднялась.
Хозяйка приезжала часто и всегда внезапно. Снимала пальцем пыль с верхней кромки, спрашивала, почему бананы «уставшие», почему продавец говорит покупателю «Михалыч».
— Потому что он Михалыч, — объяснила Валя. — Он тут тридцать лет кефир берёт.
— Вы всё время путаете торговлю и личное.
— Иногда путаем, — неожиданно кивнула Ирина. И добавила уже Вале: — А вы не радуйтесь. Вы путаете чаще.
Перелом случился в пятницу, когда в магазине было много народу.
За дверью мок снег с дождём, в магазине парило от курток, касса пищала, у хлебной полки спорили две женщины, чей батон мягче. Валя стояла на кассе, Ирина за гастрономом резала колбасу.
Светлана Альбертовна вошла в час пик не одна, а с мужчиной в дорогой куртке. Она назвала его «партнёр по развитию». Мужчина осмотрел магазин, как смотрят на квартиру перед ремонтом: не видя людей, только площадь.
— Вот здесь будем менять концепцию, — говорила она. — Сейчас персонал старой закалки, но мы работаем.
Ирина услышала. Нож в её руке чуть сильнее ударил по доске.
Светлана Альбертовна подошла к гастроному.
— Почему витрина выглядит так бедно?
— Потому что поставщик привёз половину заявки, — выпрямилась Ирина.
— Покупатель не должен знать, что вам что-то не привезли. Покупатель должен видеть изобилие.
— Изобилие из воздуха не нарежешь.
Очередь у кассы притихла. Люди в маленьких магазинах умеют мгновенно чувствовать, когда обычная перебранка превращается во что-то другое.
— Ирина Петровна, давайте без этого тона.
— Я режу колбасу. Огрызаться буду после смены.
Светлана Альбертовна обошла прилавок и встала рядом с Ириной — на тесном рабочем месте, где ножи, доски, где каждая тряпка лежит не просто так.
— Покажите руки.
Ирина застыла.
— Зачем?
— Я хочу понять, как у нас соблюдается санитария.
Ирина медленно подняла руки. Чистые, сухие. Только на большом пальце пластырь: утром порезалась о крышку банки. Светлана Альбертовна взяла её ладонь двумя пальцами, будто проверяла товар.
— Пластырь на производственной зоне недопустим.
— Я в перчатках работаю.
Партнёр по развитию усмехнулся. Кто-то в очереди фыркнул. Светлана Альбертовна резко повернулась к залу.
— Уважаемые покупатели, вы видите, с чем приходится работать? Сопротивление элементарным нормам.
Ирина побледнела. Не от страха. От того, что её выставили. При всех. Перед Михалычем, бабой Нюрой, молодой мамой с коляской, Федей. Перед людьми, которым она десять лет взвешивала хлеб и никогда не позволяла себе недовесить даже грамм. Можно было спорить с Валей. Но стать учебным пособием по плохому персоналу — это было другое.
— Светлана Альбертовна, — сказала Ирина тихо. — Отойдите от моего места.
— Вашего места здесь нет. Пока вы получаете зарплату, вы будете делать так, как требует руководство.
Валя пробила последний чек и закрыла кассу резче, чем надо.
— Перерыв, — сказала она очереди.
— Какой перерыв? — возмутился дачник.
— Исторический.
Она вышла из-за кассы. Зелёный фартук «Маркет у дома» натянулся на животе.
— Валентина, вернитесь на кассу.
— Сейчас. Только узнаю, когда у нас сотрудников руками показывать начали.
— Не вмешивайтесь.
— Поздно. Я уже влезла.
Ирина резко посмотрела на неё. В этом взгляде было не спасибо, а почти испуг: ты-то куда? Мы же не подруги.
— Раз начали спектакль при людях, так при людях и досмотрим, — сказала Валя и повернулась к покупателям. — Народ, вы Копылову знаете?
— Знаем, — сказал Федя. — Она мне однажды тушёнку не продала, сказала, банка вздутая.
— И правильно сделала, — сказала Ирина автоматически.
— Вот. Она вам десять лет колбасу режет так, будто у каждой палки паспорт. Она весы проверяет чаще, чем некоторые мужья домой приходят. Но грязные руки ей приписывать не надо.
— Валентина! — сказала Ирина с ужасом.
— Молчи, санитария. Я разошлась.
Несколько человек засмеялись. Смех получился нервный, но живой.
— Вы превращаете рабочий процесс в базар, — покраснела пятнами хозяйка.
— Нет. Базар — это когда человека при покупателях разбирают, как просроченную селёдку. У вас магазин ваш, никто не спорит. Хотите — стены красьте, бананы по линейке кладите. Только при покупателях людей не вытирают. Даже если это ваш магазин.
Она сняла фартук. Не красиво: завязка сзади зацепилась, Валя дёрнула, чуть не уронила стойку с жвачкой, выругалась вполголоса и положила фартук на кассу. От этого всё стало не торжественно, а по-настоящему.
— Валентина Сергеевна, вы понимаете последствия?
— Понимаю. У меня давление, кота нет, сын вахтой, ипотекой не пугаете. Уволите — буду на рынке семечками торговать и всем рассказывать, что у вас колбаса грустит.
Федя заржал. За ним ещё кто-то. Даже баба Нюра закрыла рот ладонью.
Светлана Альбертовна повернулась к Ирине.
— А вы? Тоже поддерживаете цирк?
Ирина молчала. Вот тут Валя впервые занервничала. Если Ирина сейчас скажет «я прошу не вмешиваться, Валентина», получится, что Валя сняла фартук ради человека, который её же и сдаст.
Ирина медленно положила нож. Сняла перчатки. Поправила очки.
— Цирк я не поддерживаю, — сказала она. — Цирк у нас по четвергам, когда поставщик вместо творога привозит сметану. Но Валентина права. При покупателях замечания сотруднику не делают. Тем более в такой форме. Это непрофессионально.
— Вы будете меня учить профессионализму?
— Да. Если потребуется.
— Копылова, я сейчас заплачу, — повернулась к ней Валя с восхищением.
— Не пачкайте торговый зал.
Смех пошёл по магазину свободнее. Не злой. Просто люди вдруг поняли, что унижение не состоялось полностью. Что человека, которого прижали при всех, не оставили одного. И от этого всем стало чуть легче дышать.
Партнёр по развитию кашлянул.
— Светлана, может, продолжим позже?
— Хорошо, — сказала она ледяным голосом. — Сегодня смену дорабатываете. Завтра в девять обе ко мне. Будем решать вопрос о соответствии.
— Чему? — спросила Валя.
— Должности.
— А, ну это мы давно не соответствуем. Мы живые.
Светлана Альбертовна ушла. Дверь хлопнула, но закрылась не до конца, как всегда.
— Так мне сахар пробьют? — сказала баба Нюра. — Или я тут ради вашего профсоюза стою?
Валя посмотрела на Ирину. Ирина — на Валю. Обе вдруг начали смеяться. У Ирины смех был редкий, сухой, почти удивлённый, будто она сама не знала, что так умеет.
— Кассу открой, революционерка, — сказала Ирина.
— Нож помой, профессионалка, — ответила Валя.
После закрытия они сидели на складе. На столе стояли две кружки чая и тарелка с подсохшим печеньем. Фартук Вали лежал рядом, зелёный, мятый, как пойманная лягушка.
— Дура ты, — сказала Ирина.
— Это благодарность?
— Это диагноз. Зачем полезла?
Валя пожала плечом.
— Сегодня тебя полоскали. Завтра меня. Послезавтра Светку из аптеки. А потом мы все будем стоять и руки показывать.
— Ты понимаешь, что нас могут уволить? В нашем возрасте работу искать не праздник.
— Ириш, в нашем возрасте вообще мало что праздник. Даже праздник — и тот с давлением.
— Не называй меня Ириш.
— А ты не командуй, я сегодня герой.
Они помолчали. Впервые молчание между ними не было враждебным. Оно было усталым, рабочим, почти удобным.
— Спасибо, — сказала Ирина.
Валя резко подняла голову.
— Чего?
— Не заставляй повторять. Я один раз могу, два — нет.
— Надо же. А я думала, у тебя это слово просрочено.
Ирина улыбнулась. Слегка. Но достаточно, чтобы Валя заметила.
На следующий день они пришли к девяти. Обе, в обычной одежде, без фартуков. Говорили долго. Не как в кино, где после правильной речи начальство сразу понимает правду. Светлана Альбертовна говорила про субординацию и репутацию. Ирина — про трудовой договор, замечания и то, что продавца нельзя публично унижать под видом контроля. Валя говорила меньше обычного, потому что Ирина взяла юридический фронт на себя, а это было даже страшнее Валиных шуток.
Их не уволили. Не потому что Светлана Альбертовна вдруг стала доброй. Просто увольнять обеих сразу было невыгодно: новые продавцы в Зареченске не лежали штабелями за остановкой, а магазин без Вали и Ирины мог быстро превратиться в красивый, современный и пустой.
Решили так: форма остаётся, но замечания — только без покупателей. Дверь починят. Тетрадки долгов официально не будет, но для «особых ситуаций» хозяйка нехотя согласилась на лимит «социальной лояльности», название которому придумала сама и очень им гордилась. Валя сказала потом, что раньше это называлось «баба Нюра до пенсии», но Ирина велела ей молчать.
Дружить они не начали. Валя по-прежнему включала кондиционер слишком сильно. Ирина по-прежнему ставила банки этикеткой в одну сторону. Они ругались из-за графика, сдачи, пакетов и того, кто опять оставил чайник пустым.
Но когда кто-то из покупателей однажды сказал новой стажёрке «да что ты стоишь, как дура», Валя и Ирина одновременно повернулись.
— Не надо так, — сказала Ирина.
— У нас дур только две, и места заняты, — добавила Валя.
Стажёрка прыснула. Покупатель смутился и стал выбирать макароны с необычайной сосредоточенностью.
Вечером, закрывая смену, Ирина вдруг сказала:
— Сегодня касса ровно.
— Это потому что я не дышала на неё, — ответила Валя.
— Возможно.
— Копылова, ты сейчас почти похвалила?
— Не привыкай.
Магазин за день устал: пол в следах, витрина в отпечатках пальцев, хлеб почти разобрали, у кассы осталась одна карамелька. Обычная маленькая «Ромашка», где ничего великого вроде бы не случилось. Просто две женщины, которые десять лет терпеть друг друга не могли, однажды поняли: можно не любить человека, можно спорить с ним до хрипоты, можно считать его занудой и наказанием за прошлые грехи. Но если при тебе его начинают вытирать о пол, ты либо молчишь и становишься частью тряпки, либо говоришь.
Валя взяла со стойки свой зелёный фартук, тот самый, с заломом на завязке.
— Завтра ты на кассе, я за гастрономом?
— Нет. Завтра я за гастрономом. После твоей нарезки сыр выглядит как после аварии.
— Господи, опять началось.
— А ты думала, революция отменяет график?
Валя засмеялась и щёлкнула выключателем. За дверью было темно, мокро и по-зареченски привычно. Они вышли вместе, но пошли в разные стороны. Не подруги. Просто свои по смене.
