А когда он вернулся домой с работы, его ждало настоящее потрясение…
Пронизывающий декабрьский ветер пробирался сквозь старое пальто, и Шура крепче закуталась в бабушкины потёртые платки. Снег лишь слегка посыпал обочину и сразу таял под ногами. Дешёвые сапоги с дырами давно промёрзли, но уходить было нельзя — бабушка ясно дала понять: без заработанных денег домой не возвращайся.
Девушка осторожно выравнивала пирамидку из банок с квашеной капустой и солёными огурцами на шаткой доске.
На парковку то и дело заезжали дорогие машины, блестящие и отполированные. Шура заметила мужчину, который сразу привлёк её внимание: кашемировое пальто, уверенная походка, строгий подбородок, дорогие часы на руке. Набравшись смелости, она тихо окликнула его, когда он проходил мимо:
— Дяденька, купите, пожалуйста! Домашняя капуста, хрустящие огурчики!
Мужчина даже не посмотрел — он прошёл дальше, разговаривая по телефону. Вдруг он ускорился, подошёл к стоявшей рядом машине, хлопнул дверью и резко завёл мотор. Автомобиль рванул с парковки задним ходом прямо на бедную торговку.
Шура не успела крикнуть — она закрыла глаза, ожидая удара. Раздался звон разбитого стекла, и лицо её обдало горячей волной выхлопа.
Сок из банок брызнул повсюду, промочив пальто и сапоги. Потеряв равновесие, девушка неуклюже упала на спину вместе со своей шаткой табуреткой. Пирамида банок разлетелась под колесом, превратившись в грязную кашу.
Водитель выскочил из машины, лицо его побледнело, а движения были резкими и нервными. Он спешно обыскал карманы пальто, достал кошелёк и торопливо заглянул внутрь:
— Наличных нет… — проглотив слова, сказал он. — Слушай, мне некогда, в банкомат не успеваю. Вот, держи визитку, там адрес. Завтра придёшь — я всё оплачу.
Он протянул блестящую прямоугольную визитку с золотым тиснением, но Шура нахмурилась и отказалась брать её.
Они мчались по шоссе, обгоняя поток машин, а Шура сидела, озираясь, словно загнанное животное, боясь пошевелиться. Вскоре они свернули с трассы, проехали немного и остановились у металлического забора.
Почти бегом они вошли в просторный холл современного дома, где царила домашняя тёплая атмосфера, пахло чем-то вкусным. В детской комнате, полной игрушек, на кровати лежала девочка лет десяти. Она была бледной, как полотно, а губы отливали синим. Рядом на коленях стояла молодая сиделка, дрожащими руками протирая лицо девочки влажной салфеткой.
На тумбочке стояли несколько открытых флаконов с лекарствами…
— Что ты ей дала? — мужчина схватил один флакон, потом другой, поднёс к глазам, будто мог что-то прочитать на мелкой этикетке.
— По схеме, Глеб Андреевич, всё по схеме! — сиделка всхлипнула. — Она задышала часто, я ещё капли… Я Ирине Сергеевне звонила, она не берёт…
— Скорую вызвала?
— Вызвала… Сказали, едут.
Глеб уже набирал номер. Шура стояла в дверях и не знала, куда деться. С пальто на светлый ковёр капал рассол, в сапогах хлюпало. Уйти было неловко, остаться — ещё неловче. Девочка на кровати открыла глаза и посмотрела прямо на неё, без удивления, как смотрят очень уставшие люди.
— Ирина Сергеевна! — Глеб почти кричал. — Да. Синие. Да… Посадить? Колени к груди… Вика, кислород на полную!
Вика вскочила, стала возиться с трубкой, которая тянулась от гудящего в углу аппарата, но пальцы у неё тряслись, и трубка никак не садилась девочке на лицо. Шура сама не поняла, как оказалась у кровати. Она села на край, подсунула руку девочке под спину и приподняла её — легко, та почти ничего не весила. Бабушку, когда у той отнимались ноги, Шура поднимала так два года подряд, по утрам и вечерам, и руки помнили, куда подложить подушку, как подтянуть колени, чтобы человек не заваливался набок. Она взяла у Вики трубку и надела её девочке на нос.
— От тебя огурцами пахнет, — прошептала девочка.
— Это твой папа, — так же тихо ответила Шура. — Он мои банки переехал.
Уголок синеватого рта дёрнулся. Глеб, не отнимая телефона от уха, посмотрел на них и замолчал на полуслове.
Скорая была не государственная, из какой-то частной клиники, и приехала минут через двадцать. К тому времени губы у девочки уже не были такими синими, а дышала она реже. Врач, немолодой мужчина в бахилах, прицепил ей на палец прищепку прибора, что-то уколол, долго слушал грудь, а потом вышел с Глебом в коридор. Шура сидела в холле на низком пуфике — на белый диван в мокром пальто садиться побоялась — и слышала обрывки: «…в стационаре то же самое… решение ваше… завтра пусть Ирина Сергеевна посмотрит…»
Вика прошла мимо неё на кухню, потом обратно, уже в куртке и с сумкой. Остановилась.
— Я на медсестру учусь, — сказала она непонятно кому, может, Шуре, может, себе. — Третий курс. Я думала, она при мне умрёт. Я не могу больше, правда.
Хлопнула входная дверь. Через минуту уехала и скорая.
Глеб вышел в холл, увидел Шуру и, кажется, только сейчас вспомнил о ней.
— Ты ещё здесь.
— Вы ж сказали — поехали, дома отдам.
Он ушёл в кабинет, вернулся с деньгами и протянул ей две пятитысячные. Шура посмотрела на купюры, потом на него.
— Там банок было на три двести. С табуреткой на три пятьсот.
— Бери.
— Пап, — донеслось из детской. Голос был слабый, но капризный, и Глеб дёрнулся так, будто его окликнули с улицы. — Пусть огуречная не уходит.
Он постоял. Посмотрел на Шурино пальто, на мокрые разводы на подоле, на сапоги, у которых носок отходил от подошвы.
— Останешься на ночь? Посидишь с ней. Агентство до утра никого не пришлёт, а я… — он не договорил. — Я заплачу.
— Сколько?
— Пять тысяч.
Шура достала из кармана старый кнопочный телефон и отошла к окну. Бабушка ответила сразу, будто сидела с трубкой в руке.
— Ты где шляешься? Темно уже.
— Я работаю, бабуль. Утром привезу деньги.
— Какие ещё деньги? Какую работу? Шурка, ты мне…
Шура нажала отбой и сняла пальто.
Лиза, так звали девочку, не спала до четырёх утра. Лежала высоко на подушках, с трубкой под носом, и задавала вопросы. Сколько стоит банка капусты. Кто её покупает. Не стыдно ли стоять на дороге. Шура отвечала честно: четыреста рублей, огурцы по пятьсот, берут в основном мужики из шиномонтажа и таксисты, а один дед каждый день покупает ровно один огурец, расплачивается мелочью и съедает тут же, пока ждёт автобус. Стыдно было первую неделю, потом только холодно.
— Ты сиделка? — спросила Лиза.
— Я огурцы продаю.
— Они все уходят. Вика — четвёртая. Одна сказала, что я невыносимая.
— А ты невыносимая?
— Да, — сказала Лиза с удовольствием и закрыла глаза.
Утром Глеб сидел на кухне во вчерашней рубашке. Было видно, что он не ложился. Перед ним остывал кофе, которого он, похоже, так и не отпил.
— Мне нужен человек, который будет с ней жить, — сказал он, не поздоровавшись. — Днём и ночью. Уколы, капельницы — это медсестра, Тамара Ильинична, она приходит утром и вечером. От тебя нужно другое. Чтобы Лиза ела, пила таблетки и не выгоняла тебя через два дня. Пять тысяч в сутки, питание, комната.
— Я ж не умею.
— Ты умеешь, чтобы она спала. Остальному научат.
Он встал, снял с холодильника лист, прижатый магнитом, и положил перед ней. Лист был распечатан на принтере, некоторые пункты подчёркнуты ручкой. Не открывать окна в детской. Никаких гостей. При малейшем насморке — маска и сразу звонить. Сатурацию проверять каждые три часа. Сладкое — только до шести. Не выходить на улицу.
— А гулять? — спросила Шура.
— Никаких прогулок. Там написано.
За вещами её отвёз водитель, молчаливый Сергей, на большой чёрной машине, которую соседи по пятиэтажке разглядывали из окон. Бабушка, Нина Павловна, сидела на кухне, положив опухшие ноги на табуретку. На балконе за её спиной в три ряда стояли банки, в коридоре пахло капустой из кадушек.
Шура положила на клеёнку десять тысяч.
— Это за банки. Мне работу дали. Я там жить буду, при девочке.
Бабушка пересчитала деньги, сложила вдвое и сунула в карман халата.
— А капусту кто продавать будет? Три кадушки стоят.
— Никто, бабуль.
— Раз такая богатая, за свет сама плати.
Шура собрала два свитера, джинсы, зубную щётку и полотенце. Подумала и взяла паспорт из шкатулки. Бабушка, которая, кряхтя, всё-таки дошла до двери комнаты, это увидела.
— Паспорт-то зачем?
— Для договора.
— Смотри, — сказала бабушка и помолчала. — Богатые — они поиграют и выкинут. Я таких видала. Приползёшь — не открою.
Шура знала, что откроет. Бабушка всегда открывала, и когда мать была жива, и после.
В доме жизнь пошла по расписанию, написанному чужой рукой. Тамара Ильинична, грузная и неразговорчивая, в первый же вечер показала, как считать вдохи по секундной стрелке, как пользоваться прибором-прищепкой, какие цифры — это ещё ничего, а при каких надо звонить сразу, не дожидаясь, пока девочка посинеет. Показала ящик с лекарствами, по часам разложенными в коробочки.
— Не путай, — сказала она. — Путаешь — звони мне. Не знаешь — звони мне. Сама ничего не решай.
Лиза проверяла Шуру всю первую неделю. Выплёвывала таблетки в кулак и прятала их под матрас. Отворачивалась от тарелки. Называла огуречной и один раз, когда Шура слишком долго возилась с кислородной трубкой, — дурой деревенской. Шура не обижалась. На трассе ей говорили и хуже. Она стала торговаться, как с покупателями: одна таблетка — одна история. Истории у неё не кончались: про деда с огурцом, про таксиста, который неделю пытался пригласить её в кино и каждый раз покупал капусту, чтобы был повод подойти, про то, как бабушка солит огурцы с листом смородины и дубовой корой, и чтобы кора была непременно с того дуба за гаражами.
— А ты пошла? — спрашивала Лиза. — В кино с таксистом?
— Нет.
— Почему?
— От него бензином пахло.
— А от тебя огурцами.
— Вот и не сошлись.
Глеб возвращался после одиннадцати. Шура слышала, как во дворе хлопает дверь машины, как он долго стоит в холле, не включая свет. Потом он подходил к детской, приоткрывал дверь и замирал на пороге. Иногда садился на край кровати на минуту, не больше, и уходил. Утром уезжал в семь.
— Он думает, я сплю, — сказала однажды Лиза, когда шаги стихли на лестнице. — Я не сплю. Пусть думает.
— Почему?
Лиза не ответила. Зато рассказала про маму: мама живёт в Хайфе, у неё там новый муж и двойняшки, она звонит по видео по воскресеньям и всё время плачет, а потом Лизе полночи плохо. Рассказала спокойно, как про погоду.
На девятый день ночью повалил настоящий снег, первый за эту зиму, который не таял. К утру двор стал белым, ёлки у забора согнулись. Лиза попросила подкатить кровать к окну и целый час смотрела, как охранник Коля чистит дорожку от ворот к дому.
— Я снег не трогала с прошлой зимы, — сказала она. — Даже раньше. С позапрошлой.
— Спроси папу.
— Он скажет нет. Он всегда говорит нет.
Шура долго набирала сообщение на своём кнопочном телефоне, стирала, набирала снова. В итоге отправила: «Лиза просит во двор минут на десять. Тепло оденем, с кислородом, я буду смотреть цифры». Ответ пришёл через час с лишним. Одно слово: «Нет».
Она показала экран Лизе. Лиза отвернулась к стене.
Весь день Шура ходила мимо холодильника. Под листом с правилами был прилеплен жёлтый стикер: «Ирина Сергеевна» и номер. Про эту Ирину Сергеевну Шура знала только, что она из выездной паллиативной службы и приезжает по вторникам, а в последний вторник Глеб поговорил с ней в прихожей десять минут и проводил. В три часа Шура набрала номер.
— Вы кто? — спросил усталый женский голос.
Шура объяснила. На том конце долго молчали.
— Можно, — сказала наконец Ирина Сергеевна. — Пятнадцать минут. Одеть тепло, лицо шарфом, переносной концентратор — он у них в гардеробной, в сумке, я его ещё в сентябре привезла. Никакой нагрузки, пусть сидит. Сатурацию каждые пять минут. Упадёт ниже восьмидесяти — сразу домой.
— Он написал «нет».
— Это его право, — сказала Ирина Сергеевна. — А я вам сказала, что можно с медицинской точки зрения. Я ему это с осени говорю. Он не слышит.
Сумку Шура нашла на верхней полке в гардеробной, в целлофане, с неоторванной биркой. Коля, узнав, зачем она пришла к нему в будку, почесал затылок, но санки из гаража принёс — старые, со спинкой, ещё с тех времён, когда Лизу возили в них маленькую. Лизу одели в два свитера, в пуховик Глеба, который доходил ей до колен, в варежки и шарф, так что остались одни глаза. Шура вынесла её на руках и усадила в санки, обложив пледами. Концентратор гудел в сумке у Шуры на плече, трубка шла к Лизиному лицу.
Первые две минуты Лиза ничего не говорила. Сидела и смотрела на снег, потом сняла варежку и зачерпнула горсть. Держала, пока снег не потёк между пальцев.
— Холодный, — сказала она удивлённо.
Потом Коля слепил снеговика, кривого, похожего на мешок с картошкой, и Лиза командовала, куда ставить глаза. Шура катала санки по расчищенной дорожке медленными кругами. Цифры на приборе держались — восемьдесят девять, столько же, сколько утром в постели. Лиза бросила в Колю комком снега и промахнулась, и засмеялась — громко, до кашля, и Шура на всякий случай остановилась, но кашель прошёл сам.
Ворота открылись на одиннадцатой минуте.
Глеб потом и сам не мог объяснить, почему уехал с работы среди дня. После того «нет» он два часа не мог сосредоточиться на совещании, переспрашивал, путал цифры, и в конце концов сказал заместителю, что заболел. Всю дорогу он думал, что сейчас зайдёт домой, будет тихо, Лиза будет лежать у окна, и он с ней посидит. Может, даже сам объяснит, почему нельзя.
Из машины он увидел сначала снеговика со своим шарфом на шее. Потом Колю. Потом санки, а в санках — собственный пуховик и красное от мороза лицо дочери, которая хохотала, запрокинув голову.
Он не помнил, как пересёк двор. Помнил только, что выдернул Лизу из санок вместе с пледом, что сумка с концентратором дёрнулась у Шуры на плече и трубка натянулась, и Шура побежала за ним, чтобы не сорвало.
— Пусти! — Лиза колотила его варежками по плечу. — Ещё пять минут! Ирина Сергеевна разрешила! Пусти!
В детской он уложил её, сам надел прищепку ей на палец, сам смотрел на цифры. Восемьдесят девять. Лиза отвернулась к стене и натянула одеяло на голову.
Шура ждала в холле, не снимая пальто. Коля стоял у двери и смотрел в пол.
— Я тебе что написал? — спросил Глеб.
— «Нет».
— Ты читать умеешь?
— Я врачу позвонила. Она сказала: можно пятнадцать минут. Мы одиннадцать были.
— Врачу, — повторил он. — Ты кто такая, чтобы врачу звонить? Ты кто вообще? Я тебя с обочины подобрал.
Шура ничего не сказала. Коля кашлянул.
— Глеб Андреевич, санки я принёс. Если что…
— С тобой я потом поговорю. — Глеб опять повернулся к Шуре. — Собирай вещи. Сергей отвезёт.
Он вынес ей конверт. Шура открыла, пересчитала прямо в холле, при нём. Потом вынула лишнее и положила на столик у зеркала.
— Девять дней. Сорок пять тысяч. Остальное не моё.
Из детской кричала Лиза — не слова, просто кричала, и потом закашлялась, и Глеб бросился туда, а Шура пошла наверх за своими двумя свитерами.
Бабушка открыла сразу, будто стояла под дверью. Посмотрела на пакет с вещами, на Шурино лицо.
— Ну что, поиграли?
Шура молча прошла на кухню. Бабушка не стала ничего добавлять, что было на неё не похоже. Поставила картошку, достала из-под стола банку огурцов — тех самых, с дубовой корой.
— Не реви, — сказала она, хотя Шура не ревела. — Деньги отдали?
— Отдали.
— Все?
— Все, что заработала.
— Ну и ладно. Завтра на трассу. Кадушки стоят.
Шура вышла на трассу на следующий день и ещё через день. Стояла на той же парковке, только табуретку взяла покрепче, у соседа. Дед с огурцом спросил, где она пропадала. Таксист больше не подходил. Машины Глеба на парковке не было ни разу, и Шура сначала ловила себя на том, что смотрит на каждую чёрную, а потом перестала.
В доме за металлическим забором Лиза перестала есть. Не демонстративно — просто отворачивалась от ложки и всё. Таблетки у новой сиделки из агентства, Людмилы, пожилой и очень опытной, она пить отказалась, а когда та попробовала настоять, смахнула с тумбочки стакан. С отцом Лиза не разговаривала. Он сидел у её кровати, а она смотрела в стену.
Во вторник приехала Ирина Сергеевна. Посмотрела Лизу, долго писала что-то в карте, потом попросила Глеба выйти с ней на кухню. Села за стол, не снимая куртки.
— Сатурация после прогулки была такая же? — спросила она.
— Такая же.
— Температура?
— Нет.
— Кашель?
— Немного.
— Немного у неё и так каждый день. Тогда что вы хотите от меня услышать?
Глеб смотрел на лист на холодильнике.
— Что я прав.
— Глеб Андреевич, — Ирина Сергеевна потёрла переносицу. — Я вам в октябре сказала: весна. Может быть, лето. Вы тогда что сделали? Вот это повесили. — Она кивнула на холодильник. — Я не говорю, что вы плохой отец. Вы нормальный отец, вы боитесь. Но она сейчас не ест не от болезни.
— Её эта девчонка вывела на мороз без моего разрешения.
— С моего. — Ирина Сергеевна застегнула куртку. — Людмилу вашу она не примет. Я таких детей видела. Решайте сами.
Глеб на следующий день не поехал на работу. Позвонил заместителю, сказал, что будет на связи, и выключил телефон. Сел в детской в кресло с книжкой, которую Лиза любила года три назад. Начал читать вслух. Лиза дослушала до конца главы, потом сказала, не поворачиваясь:
— Уйди на работу. Ты же всегда на работе.
Он закрыл книгу. Посидел. Потом пошёл вниз, к Сергею.
— Куда ты её отвозил?
Подъезд в пятиэтажке пах кошками и чьим-то борщом. Дверь на втором этаже открыла старуха в халате, опираясь на палку. Оглядела его сверху вниз — пальто, ботинки, часы — и сразу всё поняла.
— А, — сказала она. — Это который банки подавил.
— Мне Шура нужна.
— Нужна ему. — Нина Павловна не двигалась с места. — А то выгнал, как собаку, при охраннике. Мне всё рассказали.
— Бабуль, пусти, — сказала Шура из-за её спины.
Разговаривали на кухне, потому что больше было негде. Глеб сидел на табуретке, коленями почти упираясь в стол, и смотрел на банки на балконе. Нина Павловна устроилась у плиты и уходить явно не собиралась.
— Лиза не ест, — сказал Глеб. — Третий день. Сиделку не принимает.
— А я при чём? — спросила Шура.
— Вернись.
Шура крутила на пальце резинку для волос. Надела на запястье, сняла.
— Гулять будем, — сказала она. — Сколько врач скажет, столько и будем. Если вы опять…
— Хорошо.
— И вы… — Она замялась. — Она не спит, когда вы в дверях стоите. Притворяется. Каждый вечер. Ждёт, когда машина во дворе хлопнет. А вы в одиннадцать приезжаете. Специально, да? Чтоб она уже спала?
Глеб не ответил. Смотрел на банки. Потом кивнул — не ей, а куда-то в сторону балкона.
— И семь тысяч в сутки, — сказала вдруг Нина Павловна от плиты. — Ребёнок у вас тяжёлый, а у нас капуста пропадает.
— Бабуль!
— Что «бабуль»? Я правду говорю. Ей и ночью вставать, и днём. Пять тысяч — это в агентство ваше, пусть там за пять и ходят.
— Семь, — согласился Глеб.
Нина Павловна, кажется, не ожидала, что это сработает, и немного растерялась. Потом поджала губы.
— А за банки ты ей сколько тогда дал? Десять? — Она помолчала, прикидывая. — Ну ладно. Там на три пятьсот было.
Шура поехала с ним в тот же вечер. В машине всю дорогу молчали. Уже у ворот Глеб сказал, не глядя на неё:
— Я тогда сказал, что подобрал тебя с обочины.
— Ну так подобрали же.
— Не надо было так говорить.
Шура пожала плечами и вышла из машины.
Лиза, увидев её в дверях детской, ничего не сказала. Протянула руку к тумбочке, где лежала коробочка с вечерними таблетками, высыпала их на ладонь и проглотила все сразу, запив одним глотком, — и только потом посмотрела на Шуру.
— Одна таблетка — одна история, — сказала она. — Ты мне теперь пять должна.
Утром Глеб позвонил Ирине Сергеевне сам. Шура слышала из коридора, как он спрашивал, записывая на обороте того самого листа с холодильника: сколько минут, при какой температуре, можно ли на машине до города, если не выходить, можно ли сладкое, можно ли, чтобы в гости пришла девочка из прежнего класса, если без насморка. Спрашивал он долго. Потом позвонил заместителю.
— До Нового года меня нет, — сказал он. — Нет, совсем. Сам разберись, ты же умеешь.
Днём Коля снова притащил санки. Снеговик за эти дни осел и накренился, шарф с него кто-то снял. Глеб вынес Лизу сам, неловко, как носят вещь, которую боятся уронить, и усадил её, и долго подтыкал пледы, пока Лиза не сказала, что она уже не дышит, а он её в капусту заквашивает.
Санки он тянул плохо. Слишком медленно, оглядываясь через каждые два шага, и ботинки у него на снегу разъезжались.
— Пап, ну быстрее!
— Не быстрее! — Шура шла сзади с сумкой на плече и держала трубку, чтобы не натягивалась. — Провод же!
— Сколько ещё? — спросила Лиза.
Шура посмотрела на прибор, потом на телефон.
— Семь минут.
— Тогда держись, — сказал Глеб и побежал, скользя и чуть не падая, а санки подпрыгивали за ним по дорожке, и Шура побежала следом, прижимая к боку гудящую сумку и ругаясь сквозь зубы, потому что про семь минут бегом никто ничего не говорил.
