Вика стояла в прихожей с пакетами из супермаркета и не могла заставить себя сделать шаг вперёд. Дверь в комнату была приоткрыта, оттуда доносился голос Вити — мягкий, вкрадчивый, точно таким тоном он всегда говорил с сестрой, когда та плакала в трубку по вечерам.
— Подожди немного, жене должны премию дать, и я тебе её переведу, — сказал он спокойно, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.
Пакеты вдруг стали тяжёлыми. Вика почувствовала, как ручки врезаются в пальцы, но не решалась их опустить — это могло выдать её присутствие. Она стояла и слушала, как муж обещает кому-то — она уже понимала, кому именно — деньги, которых у неё ещё не было. Деньги, которые она должна была получить за работу, которую делала она, а не он. Премию, которую он уже мысленно распределил, даже не спросив её мнения.
В груди разлилось странное, вязкое чувство — не совсем злость, скорее оцепенение, похожее на то, что бывает после удара, когда боль ещё не пришла, но тело уже знает: сейчас будет больно.
Она медленно опустила пакеты на пол, стараясь не шуметь, и прислонилась спиной к стене. За стеной продолжался разговор — тихий, уговаривающий, полный той нежности, которую Вика в последнее время видела в муже всё реже. Нежности, которая почему-то доставалась не ей.
«Вот, значит, как, — подумала она. — Вот, значит, до чего дошло».
Чтобы понять, как обычная фраза, случайно услышанная в коридоре собственной квартиры, стала последней каплей, нужно было вернуться назад — туда, где всё начиналось совсем иначе.
Квартиру Вика купила задолго до того, как в её жизни появился Витя. Купила сама — без чьей-либо помощи, без унизительных звонков родителям с просьбой одолжить на первый взнос. Она работала, откладывала, отказывала себе в отпусках и обновках, ходила на собеседования с папкой документов под мышкой, объясняла банковским менеджерам, почему её доход стабилен, хотя стабильности в её жизни на тот момент было не так уж и много. Ипотеку одобрили. Она въехала в маленькую однокомнатную квартиру на окраине города и первое время спала на надувном матрасе, потому что на мебель денег уже не осталось.
Эта квартира была не просто жильём. Она была доказательством — самой себе, — что можно справиться в одиночку, без чьей-либо опоры, без чужой помощи. Вика гордилась этим тихо, без пафоса, но гордость эта была настоящей, выстраданной.
С Витей она познакомилась спустя время, на дне рождения общей знакомой. Он показался ей человеком спокойным и надёжным — работал менеджером в компании, занимающейся поставками оборудования, разговаривал неторопливо, умел слушать. Он не хвастался и не пытался произвести впечатление, и именно эта простота подкупила Вику больше, чем любые красивые слова.
Постепенно она узнала и другую сторону его жизни. У Вити была младшая сестра Лера. Родителей они потеряли рано — авария на трассе, информация, которой Витя поделился однажды коротко и сухо, явно избегая подробностей. С того момента он стал для сестры кем-то большим, чем брат. Он оформлял документы, ходил на родительские собрания, когда Лера ещё училась в школе, разбирался с её проблемами, а потом и вовсе взял на себя роль опекуна во всех смыслах, кроме юридического.
Вику это тронуло. Она видела в этом не слабость, а силу — способность отвечать за близкого человека, не требуя ничего взамен. «Хороший человек», — думала она тогда, наблюдая, как Витя мчится через весь город, потому что у Леры сломался каблук перед важным свиданием, или как он молча выслушивает по телефону очередную историю про несправедливую начальницу в салоне красоты, где та работала.
Со временем, впрочем, эта картина стала обрастать деталями, которые нравились Вике всё меньше.
Лера оказалась человеком, который умел красиво плакать в трубку и совершенно не умел брать на себя ответственность. Места работы менялась у неё с завидной регулярностью — то не устраивали условия, то администратор придирался, то клиенты попадались капризные. Личная жизнь складывалась не лучше: очередной избранник оказывался то женатым, то безработным, то попросту равнодушным, и каждый раз Лера звонила брату в слезах, а он ехал забирать её среди ночи, привозил домой, кормил, утешал.
И почти всегда после таких вечеров у Вити появлялась новая статья расходов. То Лере нужно было заплатить за съём комнаты, потому что с очередным парнем она рассталась и осталась без жилья. То требовалась помощь с курсами — она собиралась переучиться на мастера маникюра высокого уровня, потом на визажиста, потом снова передумывала. То просто — на жизнь, потому что зарплата в салоне была нестабильной, а тратить Лера умела куда лучше, чем зарабатывать.
Вика поначалу молчала. Ей казалось неправильным вмешиваться в отношения между братом и сестрой, тем более после такой трагедии в их семье. Но постепенно молчание стало даваться тяжелее.
— Витя, у нас ипотека, — сказала она однажды вечером, когда он в очередной раз переводил деньги сестре, даже не отрываясь от разговора с Викой. — Мы вдвоём тянем платёж, и это уже само по себе непросто. А ты ещё и Лере постоянно помогаешь.
— Это моя сестра, — ответил он ровным голосом, не поднимая глаз от телефона. — Я не могу её бросить.
— Я не говорю бросить. Я говорю — у нас есть обязательства. Общие обязательства.
— Это твоя квартира, Вика, — сказал он тогда, и в этой фразе Вика впервые услышала что-то, от чего внутри похолодело. — Ты её купила до меня. Я плачу, потому что считаю правильным, но деньги свои я имею право тратить, как хочу.
Разговор на этом не закончился, но и ни к чему не привёл. Вика попыталась объяснить, что дело не в том, чья это квартира формально, а в том, что они живут вместе, ведут общее хозяйство, и если один из супругов тратит значительную часть дохода на сторону, второй неизбежно тянет на себе больше. Витя кивал, соглашался, что она права, и на следующей неделе снова переводил сестре деньги — на этот раз потому, что у той сломался ноутбук, без которого, по её словам, невозможно было записываться клиентам.
Со временем в разговорах Вити стала появляться новая тема.
— Слушай, — сказал он как-то, разливая чай на кухне, — а что, если нам переоформить квартиру? Ну, сделать её общей. Я же тоже плачу за ипотеку, получается, что вкладываюсь в актив, который мне не принадлежит. Это же нечестно, если разобраться.
Вика замерла с чашкой в руке.
— Витя, эту квартиру я взяла до того, как мы вообще познакомились. Я одна выплачивала первоначальный взнос.
— Я понимаю, — сказал он мягко, тем самым голосом, каким обычно уговаривал сестру. — Но мы же семья. Разве в семье не должно быть по-честному?
— По-честному — это когда оба вкладываются в общее будущее, а не когда один тратит половину зарплаты на постороннего человека, а потом просит переписать на себя половину квартиры другого.
Витя нахмурился, но спорить не стал — просто перевёл тему, как делал это всегда, когда разговор становился неудобным. Но предложение про переоформление он повторял снова и снова, будто надеялся, что рано или поздно Вика устанет сопротивляться и согласится просто для того, чтобы не ссориться.
Она не соглашалась. Ни разу. Но с каждым разом отказывать становилось тяжелее — не потому, что менялись аргументы, а потому что менялась атмосфера в доме. Каждый её отказ теперь воспринимался как эгоизм, как нежелание делиться, как что-то мелочное на фоне трагедии, которую пережили Витя с сестрой.
А тем временем траты на Леру только росли. Она то бралась за очередной курс, то снимала новую комнату, то оказывалась в ситуации, когда «просто немного не хватает до зарплаты», хотя зарплата, по всей видимости, у неё случалась редко и в очень скромных размерах. Витя платил, не задумываясь, будто это было такой же неотъемлемой частью его жизни, как дыхание.
Вика тем временем несла на себе основной груз семейного бюджета. Платёж по ипотеке, коммунальные платежи, продукты, бытовые мелочи — всё это в какой-то момент стало практически полностью её заботой. Витина зарплата уходила туда, откуда потом раздавались тихие, уговаривающие разговоры за прикрытой дверью. А когда у самого Вити не хватало денег до конца месяца — а это случалось теперь регулярно, — Вика без разговоров докладывала недостающее из своего кошелька, потому что не хотела скандала, не хотела чувствовать себя жадной, не хотела быть той женой, которая считает копейки.
Она вдруг поймала себя на мысли, что уже не помнит, когда в последний раз тратила деньги на себя без чувства вины. Новая одежда откладывалась «до лучших времён», отпуск переносился «пока не решится ситуация с Лерой», а ситуация с Лерой, казалось, не решалась никогда — просто перетекала из одной формы в другую.
И вот теперь, стоя в прихожей с брошенными на пол пакетами, Вика слушала, как муж обещает сестре перевести деньги, которых у него не было. Деньги, которые ещё только должны были прийти на счёт Вики. Премию, которую она заработала сама, за свой собственный труд, за переработки, за нервы, за бессонные ночи перед сдачей проекта.
Он даже не спросил. Он просто решил, что эти деньги тоже принадлежат его сестре — так же, как когда-то решил, что квартира, купленная Викой до брака, должна стать общей, потому что так честно.
В тот вечер Вика дождалась, пока Витя закончит разговор, вышла из прихожей и молча начала разбирать пакеты, будто ничего не слышала. Она не хотела устраивать сцену на пороге, ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями, чтобы не сорваться на крик, чтобы сказать всё именно так, как она хотела сказать.
За ужином она долго смотрела, как Витя разговаривает с ней о работе, о планах на выходные, о том, что неплохо бы съездить к его друзьям на дачу. Обычный вечер, обычные разговоры — и всё это на фоне того, что она только что услышала.
Когда с посудой было покончено, Вика села напротив мужа за стол и посмотрела ему прямо в глаза.
— Я слышала твой разговор, — сказала она тихо. — Про премию, которую ты собираешься перевести Лере.
Витя на мгновение замер, а потом попытался улыбнуться, будто ничего страшного не произошло.
— Ну и что тут такого? Ей сейчас правда нужна помощь, у неё опять сложности с арендой…
— У неё всегда сложности, Витя. Каждый месяц. Каждый раз какая-то новая причина.
— Она моя сестра. У неё, кроме меня, никого нет.
— А у меня, кроме тебя, есть я сама, — сказала Вика, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — И вот именно я сама тащу на себе ипотеку, продукты, коммуналку, и в придачу ещё и тебя, потому что твоя зарплата почему-то регулярно заканчивается раньше, чем месяц.
— Не преувеличивай.
— Я не преувеличиваю. Я просто наконец говорю вслух то, что вижу уже давно. Ты хочешь обсудить, что делать с моей квартирой — переписать её, сделать общей, потому что так, по-твоему, честно. Но при этом ты берёшь мою будущую премию и уже отдаёшь её, даже не спросив меня. Как это, по-твоему, называется?
Витя откинулся на спинку стула, и в его лице что-то изменилось — исчезла та мягкость, с которой он обычно говорил про сестру, появилось раздражение.
— Я не понимаю, чего ты хочешь. Я забочусь о сестре, потому что больше о ней некому позаботиться. Я не трачу деньги на казино, не пропиваю их. Я помогаю близкому человеку. Разве это преступление?
— Преступление в том, что ты решаешь за меня, куда пойдут мои деньги. Что ты обещаешь ей мою премию раньше, чем я успею её получить. Что каждый месяц я закрываю дыры в бюджете, которые появляются из-за твоих переводов, а потом слышу, что квартира должна стать общей, потому что так честно. Честность, Витя, работает в обе стороны.
Он молчал какое-то время, потом произнёс — уже без всякой мягкости в голосе:
— Если тебе что-то не нравится, я тебя не держу.
Эта фраза прозвучала в тишине комнаты, будто выстрел. Вика ожидала многого — оправданий, извинений, попытки договориться.
Но не этого равнодушного, почти делового тона, каким Витя произнёс слова, будто речь шла не об их браке, а о смене поставщика на работе.
Вика не заплакала и не ушла в комнату. Она встала, дошла до полки в прихожей и вернулась с тетрадью в клетку — той самой, в которой четыре года вела учёт по ипотеке, записывала платежи, остаток, дату следующего списания. Положила её на стол между собой и мужем, открыла на чистой странице и взяла ручку.
— Хорошо, — сказала она. — Не держишь. Тогда давай посчитаем, чтобы по-честному, раз ты любишь это слово.
Она писала и проговаривала вслух: платёж по ипотеке — тридцать одна восемьсот, коммуналка зимой выходит около семи, продукты, бытовая химия, проездные, мелочи — тысяч двадцать пять, если не покупать ничего лишнего. Итого около шестидесяти четырёх. Она подчеркнула цифру дважды и повернула тетрадь к Вите.
— Ипотека моя, я её и тяну. Всё остальное — пополам. Тридцать две тысячи, до пятого числа. Не хочешь переводить — оставляй наличными на этой полке, мне всё равно.
— Ты предлагаешь мне платить за то, что я живу в собственном доме?
— Я предлагаю платить половину за то, что ты ешь и за свет, который у тебя горит. Дом, между прочим, ты сам только что назвал моим.
Витя усмехнулся, но глаза у него были злые.
— А премия?
— Премия придёт двенадцатого. Двенадцатого же уйдёт в тело кредита. Досрочным.
— Ты это специально.
— Да, — сказала Вика. — Специально.
Двенадцатого пришло девяносто четыре тысячи. Вика сидела в обеденный перерыв на подоконнике у кабинета, тыкала в телефон, и руки у неё почему-то дрожали, хотя ничего страшного она не делала — просто оформляла частичное досрочное с сокращением срока. Через минуту приложение сообщило, что срок кредита уменьшился на семь месяцев. Никакого торжества она не почувствовала, только глухое облегчение, будто вытащила из ботинка камень, который натирал полгода.
Витя три дня разговаривал с ней односложно, а на четвёртый Вике позвонила Лера. За все годы это был первый её звонок — раньше они виделись пару раз в год и обходились «привет» и «пока».
— Вы, наверное, думаете, что я сижу у него на шее, — начала Лера без здравствуйте, и голос у неё был не плаксивый, а колючий. — Вы вообще ничего не знаете.
— Так расскажи.
— По телефону? Приезжайте, если не боитесь. Я в «Меридиане», второй этаж, до восьми.
Вика поехала в тот же вечер. Салон оказался маленьким, в проходе между магазином сумок и точкой с шаурмой. Лера доделывала клиентке ногти — в маске, в перчатках, лампа гудела. Вика села в кресло у входа и минут двадцать смотрела, как та работает: быстро, аккуратно, ни одного лишнего движения. Работать Лера, оказывается, умела.
Потом они сидели на фудкорте, Лера грела руки о стакан с чаем.
— Он вам про квартиру не рассказывал, да?
— Про мою?
— Про нашу. Родительскую. Двушка на Металлургов, сорок восемь метров.
Вика поставила стакан.
Лера говорила ровно, без слёз, глядя куда-то в сторону эскалатора. После похорон ей было семнадцать, Вите двадцать четыре. Он сказал: я всё оформлю, не забивай себе голову, ты учись. Она и не забивала. Через год он продал квартиру и вложил деньги в автосервис — с Костей, другом ещё с института, у которого были и помещение, и клиенты, и всё было «железно». Сказал сестре: год, максимум полтора, и я тебе куплю однушку, ты даже жалеть не будешь об этой развалюхе. Автосервис прожил одиннадцать месяцев. Костя уехал в другой город, телефон сменил, и никаких бумаг, где было бы написано хоть что-то про Лерину половину, не существовало в природе.
— Моя половина тогда — это миллион двести, — сказала Лера. — Это была квартира. Не хоромы, но своя. Я в двадцать лет комнату снимала у бабки, которая мне в холодильнике полку выделила. — Она наконец посмотрела на Вику. — Я у него не прошу. Правда не прошу. Я просто звоню и говорю, что мне плохо. А он сам присылает. Всегда сам.
Домой Вика вернулась в десятом часу. Витя сидел перед телевизором.
— Ты ездила к Лере?
— Да.
— За моей спиной.
— Ты со мной три дня не разговариваешь. Спина у тебя оказалась удобнее лица.
Он выключил звук. Вика ждала, что он начнёт врать или выкручиваться, но он сказал коротко:
— Всё так. Продал и потерял.
И потом, уже громче, будто она спорила:
— Мне было двадцать четыре. Я не в казино их снёс, я хотел, чтобы у нас обоих было будущее. У Кости всё крутилось, я туда каждый вечер после работы ездил, я там гайки крутил, я это на себе тащил. Не получилось. Это бывает, Вика, у людей бизнесы горят.
— Я не спорю. Я про другое. Ты семь лет отдаёшь ей деньги, но ни разу не сказал вслух слово «долг».
— Потому что это не долг. Это сестра.
— Долг можно закрыть. А сестру, получается, нет.
Витя долго молчал, потом сказал тише:
— Я один раз уже остался без стен. Больше не хочу.
И вот тут Вике стало по-настоящему нехорошо. Все его разговоры про переоформление квартиры, все эти «мы же семья» и «давай по-честному» вдруг встали в один ряд с проданной двушкой на Металлургов, и от этого ряда веяло чем-то неприятным — не подлостью даже, а какой-то тупой, бесконечной попыткой отыграться.
Через несколько дней Вика предложила то, что казалось ей единственным разумным выходом. Она снова достала тетрадь: посчитать сумму — ту, миллион двести, — прикинуть, сколько уже переведено за семь лет, зафиксировать остаток, расписать график. Хоть по десять тысяч в месяц, хоть по пять, но с датой, после которой всё. И она даже согласна, чтобы эти деньги шли из общего бюджета, а не только из его зарплаты, — потому что у графика есть конец, а у «сестры» конца нет.
Витя слушал её, скрестив руки, и с каждой минутой лицо у него становилось всё жёстче.
— Ты хочешь купить мою совесть в рассрочку.
— Я хочу, чтобы у этого была последняя строчка.
— У людей не бывает последней строчки, Вика. Люди — это не твоя тетрадка.
Лера, которой он, конечно, всё пересказал в тот же вечер, позвонила на следующий день и сказала холодно:
— Я вам не расписка. Не надо меня закрывать, как кредит в банке.
Они с братом впервые за долгое время оказались по одну сторону, и стороной этой была Вика.
А ещё через три недели Витя пришёл с работы и с порога, не разуваясь, объявил:
— Я решил вопрос. Без тебя, как ты и хотела.
Он взял потребительский кредит. Четыреста тысяч на три года, четырнадцать шестьсот в месяц. Отдал сестре — на аренду кабинета на год вперёд, на кресло, лампу, стерилизатор, на стартовые материалы. Не помощь до зарплаты, а вложение. Один раз и всё.
— Ты хотела сумму и срок? Вот сумма. Вот срок, — сказал он почти весело. — Она встанет на ноги, и переводы кончатся. Тебя это не касается вообще: платить буду я.
Вика открыла рот и закрыла. Формально возразить было нечему: он взял кредит на себя, оформил на себя, платить обещал сам. Про то, что «на себя» в этой квартире означает «из общего котла, просто позже», она говорить не стала — устала. И где-то очень глубоко, стыдно даже признаться, ей хотелось, чтобы это сработало.
Первые два месяца казалось, что сработает. Лера сняла кабинет в тихом салоне на Пушкинской, выкладывала фотографии работ, писала брату про запись на две недели вперёд. Однажды позвала Вику — просто так, бесплатно, «руки у вас, кстати, ужас, что вы с ними делаете». Вика сидела под лампой, слушала, как Лера ругает поставщиков гель-лаков, и ловила себя на том, что ей с этой девочкой легко. Уходя, она сказала: «Слушай, у тебя правда хорошо получается». Лера засмеялась и ответила, что ей это говорят с восемнадцати лет, а толку.
В конце ноября кабинет закрылся. Не потому, что Лера ленилась, — хозяйка салона решила съезжать с помещения, вернула ей часть предоплаты, и в тот же месяц у Леры появился Артём, которому позарез нужна была машина, чтобы выйти в такси. Двести тысяч он взял с обещанием отдавать по сорок. Отдал сорок один раз. Потом перестал отвечать.
Всё это Вика узнала не сразу и не от Виты. Витя просто как-то в субботу сел напротив неё и спросил, может ли она в этом месяце закрыть платёж по кредиту.
— У меня четырнадцать шестьсот, и ещё тридцать две тебе. Не вытягиваю.
Она заплатила. Один раз, из своих. Сказала: в последний. И, наверное, именно это было её ошибкой — потому что пятого января он молча посмотрел на неё поверх чашки и спросил: «Ну что, как в прошлый раз?»
— Нет.
— То есть ты можешь, но не хочешь.
— Да. Могу и не хочу.
С января в холодильнике появились две зоны. Витя стал покупать себе еду отдельно, демонстративно, с чеками, которые оставлял на столе. Готовил ночью, чтобы не пересекаться. Тридцать две тысячи он больше не приносил — сказал, что раз она отказалась помочь с кредитом, то никаких «половин» не будет. Вика не скандалила. Она просто перестала покупать на него, и через две недели он ел пельмени пятый вечер подряд, а она — суп, который варила на одну.
В феврале, ночью, он пришёл на кухню, где Вика сидела с калькулятором, и сел на табуретку у двери, не включая свет.
— Знаешь, что я ей сказал на девятый день? — проговорил он в темноту. — Я сказал: не бойся, я всё сделаю правильно. Ей семнадцать было. Она мне поверила сразу, даже не переспросила.
Вика молчала.
— Если я ей сейчас скажу, что больше не должен, — продолжил он, — это будет значить, что я у неё взял и не вернул. Понимаешь? Пока я плачу, я брат. Как только перестану — я тот, кто продал её квартиру.
— Витя, — сказала Вика тихо. — Ты и есть тот, кто продал её квартиру. Просто это можно закончить и жить дальше.
Он поднялся и ушёл, ничего не ответив. Вика сидела на кухне ещё час и думала, что вот сейчас, может быть, что-то сдвинется — не сразу, не завтра, но сдвинется.
Через восемь дней она случайно увидела на его экране уведомление: перевод пять тысяч, Валерия С. Ещё через неделю — восемь тысяч. У Леры сломался телефон, и без телефона она не могла записывать клиенток.
Разводиться Вика предложила в марте, буднично, за завтраком, потому что сил на подходящий момент уже не было.
— Давай разведёмся. Ты снимешь комнату ближе к сестре, всем будет проще.
Витя не спорил. Он вообще воспринял это спокойнее, чем она ожидала, — как человек, у которого давно есть план. А через неделю сказал, что советовался с юристом на работе. Сначала речь зашла про долю в квартире; когда Вика напомнила, что квартира куплена до брака, он не стал настаивать, но выдвинул другое: за годы брака он вносил деньги в её ипотеку, эти деньги были общие, и он имеет право на компенсацию своей части.
— Половину от того, что уплачено в браке, — сказал он, глядя мимо неё. — Так положено.
Вика достала тетрадь и банковскую историю за все годы и просидела над ними два вечера. Он платил не всегда и не поровну: первый год — по двенадцать тысяч, потом по восемь, потом бывали месяцы, когда не платил вообще. Общая сумма его переводов на ипотеку за весь брак вышла двести шестьдесят восемь тысяч четыреста рублей.
Она позвонила ему — он уже неделю ночевал у знакомого — и сказала:
— Не половину. Я отдам тебе всё. Двести шестьдесят восемь четыреста. Под расписку, что претензий по квартире нет и не будет.
Витя помолчал в трубке.
— Почему всё?
— Потому что я не хочу потом слышать, что тебя обсчитали.
У Вики была подушка. Она собирала её четыре года, по чуть-чуть, откладывая с каждой зарплаты, — на случай, если потеряет работу и нечем будет платить банку. К марту там лежало триста десять тысяч, и это была единственная причина, по которой Вика спала спокойно. После перевода осталось сорок одна шестьсот и ипотека до тридцать первого года.
Он приехал в субботу за последней коробкой — инструменты, зимняя куртка, старая приставка. Вика перевела деньги при нём, с телефона, стоя у кухонного стола. Расписку он писал на этой же коробке, поставив её на табурет, и почерк у него скакал, потому что картон прогибался.
— Дату не забудь, — сказала Вика.
Он поставил дату, расписался, подул зачем-то на чернила. Потом выпрямился и посмотрел на неё почти виновато.
— Ты справишься одна-то?
— Как обычно.
— Ты хорошая, Вик, — сказал он. — Просто ты всё считаешь.
— Кто-то же должен.
Он поднял коробку, неловко перехватил её под дно и пошёл к двери. В прихожей задержался, будто хотел сказать ещё что-то, но у него зазвонил телефон. Витя прижал его плечом к уху, и Вика услышала, как голос у него сразу поменялся — стал мягким, тёплым, тем самым.
— Да, Лерусь. Да, знаю. Нет, ну не сегодня же. Подожди немного, я сейчас доеду, и всё решим, слышишь?
Дверь за ним закрылась, и было слышно, как он говорит на площадке, а потом на лестнице, всё тише. Вика вернулась в комнату, открыла шкаф и стала снимать с перекладины его пустые вешалки — их было штук пятнадцать, и она никак не могла придумать, куда их теперь деть.
