Он появился в конце октября, когда город уже пах мокрым асфальтом, дымом из труб и яблоками, которые соседки сушили на батареях. В тот вечер Павел Сергеевич возвращался с работы раньше обычного: на стройке сорвало кран, смену распустили, и он, прихрамывая на старую травму, нёс домой пакет с хлебом, молоком и тремя шоколадками — по привычке, хотя «мальчишки» давно уже были выше него ростом.
У подъезда стояла дорогая тёмная машина. Чужая для их двора, где все знали друг друга по разбитым бамперам и наклейкам на задних стёклах. Возле машины курил мужчина в длинном пальто. Волосы с проседью, часы блестят, ботинки — будто их не улица носила, а витрина. Павел Сергеевич ещё на подходе понял: ждал он не случайно.
— Вы Павел?
— спросил мужчина и затушил сигарету о край урны.
— Допустим.
— Мне нужно поговорить. О мальчиках. Павел посмотрел на него внимательнее. На переносицу, на скулы, на сжатые губы. И вдруг неприятный холодок прошёл по спине. У старшего, у Артёма, была такая же складка между бровями, когда он сердился. У среднего, у Никиты, — такой же подбородок. У младшего, у Лёшки, — глаза, только у этого мужчины они были усталые и пустоватые.
— Поздновато спохватились, — сказал Павел тихо. Мужчина усмехнулся, но без радости.
— Значит, знаете.
— Догадываюсь. Они поднялись не сразу. Павел сначала постоял на лестнице между вторым и третьим этажом, слушая, как в квартире сверху кто-то двигает табуретку, как за дверью на первом лает маленькая собака, как в кармане шуршит пакет с шоколадками. Смешно: руки у него дрожали не от злости даже, а от того, что он вдруг почувствовал себя старым и лишним. Пятнадцать лет назад он взял в дом женщину с тремя детьми.
Марину. Худую, с потухшими глазами и чемоданом, у которого не закрывалась молния. Артёму было семь, Никите пять, Лёшке три. Они сначала называли его «дядя Паша», потом просто «Паша», потом как-то само собой — «пап». Не в один день. У каждого это слово проросло по-своему. Марина ушла через шесть лет — сердце. Быстро, страшно, в июльскую жару.
Павел тогда впервые увидел, как трое детей могут молчать так громко, что стены давят. Он остался с ними один. Родни у Марины почти не было, а те, кто был, сказали: «Тебе-то они кто?» Павел тогда ответил так, как потом вспоминали все соседи: — Мои. И всё.
Он работал на двух объектах, подрабатывал ремонтом, научился заплетать Лёшке шнурки перед школой, различать таблетки от температуры, выбирать зимние ботинки «на вырост, но чтоб не болтались». Он стоял на родительских собраниях среди матерей и не знал, куда девать руки.
Он ругался за двойки, таскал из отделения Никиту, когда тот с компанией разбил витрину, ночами сидел с Артёмом над физикой, потому что тот хотел в технический университет. Он продал мотоцикл, чтобы оплатить Лёшке операцию на колене после футбольной травмы. Он не был святым. Срывался. Мог хлопнуть дверью, мог сказать лишнее. Иногда по вечерам садился на кухне, смотрел в одну точку и думал, что не вывезет.
Но утром вставал, жарил яичницу на четверых и вывозил. И вот теперь у подъезда стоял тот, кто когда-то просто исчез. В квартире было шумно. Никита спорил с Лёшкой из-за зарядки, Артём, приехавший на выходные из другого города, пытался чинить смеситель. На столе лежала недоеденная пицца, в раковине гора кружек, на стуле — чья-то куртка. Обычный вечер обычной семьи.
Когда Павел вошёл с незнакомцем, все замолчали почти одновременно. Мужчина снял пальто, будто пришёл не в чужую жизнь, а в кабинет на переговоры.
— Здравствуйте, — сказал он.
— Меня зовут Игорь. Никита нахмурился первым.
— И? Игорь посмотрел на каждого. Дольше всего — на Лёшку. Тот стоял у холодильника, высокий, худой, с футбольной кофтой на плечах, и вдруг стал похож на того трёхлетку, который когда-то прятался за Маринину юбку.
— Я ваш отец, — произнёс Игорь. Слова упали на кухню, как чашка на плитку: вроде ничего не взорвалось, но осколки уже везде. Павел поставил пакет на стол. Молоко покатилось набок, Артём машинально поймал его.
— Наш отец вон, — сказал Никита и кивнул на Павла.
— Никит, — тихо произнёс Павел.
— Что «Никит»?
— резко повернулся тот.
— Нет, пап, ну а что? Он пришёл сказать, что он отец? Серьёзно? Игорь побледнел, но держался.
— Я понимаю, что имею мало права...
— Мало?
— Артём усмехнулся, и в этой усмешке было столько взрослой усталости, что Павлу стало больно.
— Это хорошее слово. Удобное.
— Я не знал, где вы.
— А искать пробовали?
— спросил Лёшка. Тихо. Без злости. И от этого вопрос прозвучал страшнее всех. Игорь опустил взгляд.
— Пробовал. Потом... не пробовал. Я был другим человеком. Пил. Долги. Проблемы. Ваша мать ушла правильно. Я бы тогда только испортил вам жизнь.
— А сейчас что изменилось?
— спросил Артём. Игорь достал из внутреннего кармана конверт, но не протянул.
— Я болен. Не смертельно, если лечиться, но серьёзно. И когда тебе говорят такие вещи, начинаешь понимать, что жизнь прошла не там. Я не прошу сразу принять меня. Я хотел увидеть. Помочь. Если нужно — деньгами, жильём, учёбой. У меня есть возможность. Никита рассмеялся коротко.
— Вот оно. Деньги. Ну конечно. Павел молчал. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Не ревность даже — страх. Не за себя. За них. За то, что этот человек может одним появлением расшатать всё, что собиралось годами по кусочкам.
— Уходите, — сказал Лёшка. Игорь посмотрел на него.
— Я понимаю.
— Нет, вы не понимаете. Вы пришли, когда мы уже выросли. Когда нас не надо из садика забирать, когда не надо ночью температуру сбивать, когда не надо объяснять, почему мама больше не придёт. Вы пришли к готовым людям. А готовыми нас сделал он. Лёшка указал на Павла. У того вдруг защипало глаза, и он отвернулся к окну, будто там случилось что-то важное. Игорь кивнул. Медленно, как человек, который получил заслуженный удар.
— Можно я оставлю номер? Если когда-нибудь...
— Оставьте, — неожиданно сказал Артём. Никита вскинулся: — Ты чего?
— Пусть оставит. Номер — не семья. Бумажка. Игорь положил визитку на край стола. Потом посмотрел на Павла.
— Спасибо, — сказал он глухо.
— За них. Павел хотел ответить резко. Что благодарности его не интересуют. Что мальчики — не посылка, которую кто-то вовремя подержал. Но увидел перед собой не наглого победителя, а человека, который опоздал на всю жизнь и теперь сам это понял.
— Берегите себя, — только и сказал Павел. Когда дверь закрылась, в квартире стало так тихо, что слышно было, как капает недочиненный кран. Никита схватил визитку и хотел порвать, но Артём перехватил руку.
— Не надо.
— Зачем она нам?
— Не знаю. Но не надо решать сгоряча.
— А чего тут решать?
— Никита повернулся к Павлу.
— Пап, ты-то чего молчишь? Павел сел на табуретку. Пакет с шоколадками так и лежал на столе. Он достал одну, положил перед Лёшкой, вторую — Никите, третью — Артёму. Как раньше.
— Потому что это ваша кровь, — сказал он наконец.
— И ваша история. Не моя.
— Ты наша история, — сказал Лёшка. Павел улыбнулся, но улыбка вышла кривой.
— Я — ваша жизнь. А история... она бывает сложнее. Если захотите встретиться — я не стану мешать.
— А если не захотим?
— спросил Артём.
— Тоже не стану. Никита сел напротив.
— Ты боишься, что мы уйдём к нему? Павел хотел соврать. Сказать: «Нет, что ты». Но слишком долго учил их говорить правду, чтобы теперь прятаться самому.
— Боюсь, — признался он.
— Глупо, наверное. Вы взрослые. Но боюсь. Лёшка подошёл и обнял его за плечи. Потом Никита. Потом Артём, неловко, по-мужски, будто просто наклонился посмотреть на кран, но задержался рядом.
— Пап, — сказал Артём, — родной отец — это не тот, кто появился. Это тот, кто не исчезал. Прошёл месяц. Игорь не звонил. Или, вернее, не звонили ему. Визитка лежала в ящике кухонного стола между батарейками, гарантийными талонами и старой открывалкой. Жизнь потекла дальше, но уже не совсем прежняя. Никита стал чаще задерживаться на кухне с Павлом, будто проверял: всё ли на месте. Лёшка однажды спросил про Марину — не как ребёнок, а как взрослый сын спрашивает у взрослого отца. Артём перед отъездом долго стоял в прихожей и вдруг сказал: — Я тогда многое не понимал. После мамы. А ты выдержал. Я бы, наверное, не смог. Павел только махнул рукой.
— Смог бы. Когда надо — люди много чего могут. В декабре Игорь попал в больницу. Об этом сообщил короткий звонок с незнакомого номера: женщина, представившаяся его помощницей, сказала, что он просил передать, но не настаивать. Павел записал адрес и положил бумажку рядом с визиткой. Вечером рассказал мальчикам. Никита сразу сказал: — Нет. Лёшка промолчал. Артём долго смотрел в окно.
— Я съезжу, — сказал он.
— Не потому что простил. Просто хочу посмотреть ему в глаза без крика. На следующий день поехали все трое. Павел не собирался, но Лёшка у двери обернулся: — Пап, ты с нами? И в этом вопросе было всё. Не «можно?», не «надо?», а именно — «с нами». Павел надел куртку. Игорь лежал в отдельной палате, осунувшийся, без своего дорогого пальто и уверенного вида. Болезнь снимает с людей лишнее быстрее, чем бедность. Он обрадовался им так, что сразу попытался сесть, но закашлялся.
— Не надо, — сказал Артём.
— Лежите. Разговор вышел неловкий. Сначала о пустяках: кто где учится, кто работает, как здоровье. Потом Игорь попросил прощения. Не красиво, не книжно, а сбивчиво, повторяясь, путаясь в словах.
— Я каждый день думал, что поздно, — сказал он.
— А потом понял: «поздно»
— это тоже отговорка. Простите, если сможете. Если нет — я заслужил. Никита стоял у стены, скрестив руки.
— Я не могу назвать вас отцом, — сказал он.
— И не хочу обещать, что когда-нибудь смогу.
— Не надо, — ответил Игорь.
— Но я рад, что вы живы, — добавил Никита после паузы.
— Сам не знаю почему. Игорь закрыл глаза. По виску у него скатилась слеза. Лёшка подошёл ближе.
— У меня ваш удар, говорят. В футболе. Мама говорила, вы хорошо играли. Игорь улыбнулся впервые по-настоящему.
— Играл. До глупости. Думал, великим стану.
— Не стали?
— Нет.
— Я тоже, наверное, не стану. Но играю нормально.
— Главное — не бросай из-за страха. Павел слушал и вдруг понял, что не чувствует прежнего холода. Да, боль была. Но рядом с ней появилось другое: облегчение. У мальчиков хватило сердца прийти. Хватило достоинства не продаться обиде и не предать любовь. Перед уходом Игорь попросил Павла задержаться на минуту.
— Я оформил на них кое-что, — сказал он тихо.
— Не чтобы купить. Просто обязан.
— Им решать.
— Знаю. И ещё... вы лучше меня. Это не комплимент. Это факт. Павел посмотрел на него устало.
— Лучше, хуже... Жизнь не табель с оценками. Просто я был рядом. А вы — нет.
— Это самое главное.
— Да. Весной Игоря выписали. Он не стал лезть в их дом. Иногда писал короткие сообщения: «С днём рождения», «Как экзамен?», «Если нужна помощь — скажите». Мальчишки отвечали по-разному. Артём — вежливо и сухо. Никита — редко, но без грубости. Лёшка пару раз встретился с ним на стадионе. Вернулся задумчивый и сказал Павлу: — Он не плохой совсем. Просто слабый был. Павел кивнул.
— Слабость тоже может ломать чужие жизни.
— Знаю.
В июне случилось то, к чему Павел не готовился.
Артём приехал в четверг, без предупреждения, с сумкой через плечо и с таким лицом, будто всю дорогу репетировал разговор и всё равно не выучил. Павел как раз пришёл с объекта, мылся под краном на кухне — горячую отключили, — и обернулся с мокрыми руками.
— Ты чего среди недели?
— Уволился.
Павел вытер руки о полотенце и сел. За окном во дворе кто-то в третий раз пытался завести старую «шестёрку».
— Так. Рассказывай.
— Я не просто уволился. — Артём поставил сумку у стены, не разуваясь, потом всё-таки разулся. — Мне предложили в проект. Инженером по монтажу. На Севере, вахтой. Полтора года минимум.
— И?
— И я согласился. — Он помолчал. — Через Игоря.
Павел кивнул медленно, будто ему сказали, что завтра дождь. Достал из холодильника кастрюлю с супом, поставил на плиту. Спина у него была прямая, слишком прямая.
— Пап.
— Что «пап»? Двадцать два года человеку. Работу выбрал. Молодец.
— Не так говори.
— А как мне говорить? — Павел повернулся, и получилось резче, чем он хотел. — Я тебе кто, начальник отдела кадров? Ты уже всё решил. Приехал сообщить.
— Я приехал спросить.
— Ты приехал сообщить, — повторил Павел. — Спрашивают до, а не после.
Артём сел на табуретку и провёл ладонью по лицу — жест был Маринин, она так делала, когда уставала спорить. Павел это заметил и почему-то разозлился ещё сильнее.
— Он не устраивал меня. Он просто дал телефон человека. Дальше я сам: резюме, два собеседования, тест. Меня взяли, потому что я подхожу.
— Ага.
— Пап, ты сам говорил: связи — это не воровство, это когда о тебе кто-то вспомнил.
— Я про своих говорил. Про Володю с монтажки.
— А он не свой?
Павел не ответил. Суп закипел, он снял кастрюлю, разлил по тарелкам, поставил перед Артёмом хлеб. Сели есть молча. Ложка о тарелку, и всё.
— Сколько платят? — спросил он наконец.
Артём назвал сумму. Павел присвистнул, помимо воли.
— Втрое против нынешнего.
— Почти. И общежитие, и билеты.
— Полтора года.
— Вахтами. Два через два. Буду прилетать.
— На Севере два через два — это ты сейчас так говоришь. Через полгода станет три через один, потому что деньги. Знаю я эту арифметику, сам ездил в девяносто восьмом.
— Значит, ты понимаешь.
— Понимаю. — Павел отложил ложку. — Я не про работу, Тём. Я про то, что ты его телефон в руки взял и мне не сказал.
Вот оно и вышло — то, что он не собирался говорить. Артём покраснел пятнами, как в детстве, когда врал про дневник.
— Я боялся, что ты вот так и посмотришь.
— Я как смотрю?
— Так.
Павел встал, отнёс тарелку в раковину. Дальше разговор пошёл криво, как всегда идут разговоры, где обоим стыдно. Артём сказал, что он не пятнадцатилетний. Павел сказал, что и не просил отчитываться, а просил не устраивать сюрпризов. Артём сказал, что тогда пусть Павел перестанет вздрагивать каждый раз, когда звучит имя Игоря. Павел сказал, что не вздрагивает. Оба знали, что это неправда.
Ночью Павел лежал и считал трещины на потолке — их было четыре, он знал наизусть. Утром сварил кашу на двоих, разбудил Артёма и сказал:
— Куртку тебе надо нормальную. Не ту, что у тебя. Там ветер не как здесь.
Это было всё извинение, на которое он оказался способен, и Артём его принял.
Проводили в конце июня. Никита взял отгул на автомойке, где подрабатывал, Лёшка прибежал прямо с тренировки, в форме, с мокрой головой. На вокзале Артём обнял всех по очереди, а Павлу сунул в руку конверт.
— Что это?
— За квартиру вперёд заплатишь. И смеситель наконец вызови нормального человека, хватит его мучить.
— Убери.
— Пап.
— Убери, я сказал. Тебе там на первое время.
Артём убрал. Но через две недели на карту Павлу пришли деньги, и в сообщении было: «за смеситель. Не спорь». Павел смеситель менять не стал — купил новый и поставил сам, а разницу отложил в конверт, куда складывал на Лёшкины бутсы.
Без Артёма квартира стала просторнее и хуже. Никита это почувствовал первым и начал заполнять собой пустоту: то притащит друзей, то устроит уборку в час ночи, то поставит громкую музыку и будет спорить с Павлом о футболе, хотя футбол ему был безразличен. Павел терпел неделю, потом сказал:
— Никит. Не надо меня развлекать.
Тот сделал вид, что не понял, но музыку выключил.
А в июле Никита пришёл вечером и сел напротив, как взрослый садится, когда собирается говорить о деньгах.
— Пап. Я хочу открыть точку. Шиномонтаж с мойкой. Есть помещение на Заводской, бывший гаражный бокс, хозяин сдаёт дёшево, потому что там крыша течёт. Крышу я сам сделаю.
Павел выслушал. Задал вопросы: сколько аренда, сколько оборудование, откуда клиенты зимой, кто будет работать, есть ли рядом такие же. Никита отвечал бойко, где-то путался, где-то — неожиданно точно, с цифрами, записанными в телефоне.
— Сколько всего надо?
Никита назвал.
Павел присвистнул второй раз за лето.
— У меня столько нет. У меня половины нет.
— Я знаю.
— Кредит тебе не дадут, у тебя стажа три месяца официальных.
— Знаю.
Они посидели. Павел понял, к чему всё идёт, ещё до того, как Никита открыл рот, и от этого стало тошно.
— Ты у него хочешь просить.
— Не просить. Взять в долг. С распиской, с процентом, как у людей.
— С каким процентом? Он тебе так даст.
— Вот именно поэтому с процентом, — Никита сказал это громко, почти зло. — Пап, я не дурак. Я всё понимаю. Он мне даст просто так, а потом я ему буду должен не деньги, а вот это всё. Поэтому я хочу бумагу.
Павел смотрел на него и видел не двадцатилетнего парня с автомойки, а того пацана, которого забирал из отделения в двенадцать лет — с разбитой губой и упрямым молчанием.
— Ты же его на порог не пускал.
— И сейчас бы не пустил, — Никита дёрнул плечом. — Но деньги у него есть, а у нас нет. Что теперь, всю жизнь из принципа шины руками катать?
— Есть банк.
— Банк мне не даст, я же сказал.
— Есть я. Я могу взять на себя.
Никита поднял голову.
— Нет.
— Почему?
— Потому что тебе пятьдесят четыре и колено. Потому что если точка не пойдёт, ты будешь пять лет отдавать. — Он говорил быстро, будто заранее готовился. — Если у меня не пойдёт с ним — я буду должен ему. Это по-честному. Он мне ничего не давал двадцать лет, пусть даст деньгами.
Павел встал, прошёлся до окна, вернулся. В нём боролись две вещи, и обе были некрасивые: желание сказать «не смей» — и понимание, что парень рассуждает трезвее, чем он сам.
— Значит, я плохой вариант, а он хороший.
— Я не то сказал.
— Ты именно то сказал.
— Пап, ну не начинай.
— Я не начинаю. — Павел сел. — Хорошо. Считай, я тебя услышал. Только знаешь что? Расписка — это не защита. Расписка — это бумага. Он завтра скажет: сынок, забудь, какой долг между родными. И ты забудешь. И через год у тебя будет не своя точка, а его.
Никита молчал.
— Я не запрещаю, — сказал Павел. — Мне нечем запрещать. Просто имей в виду.
Никита поехал к Игорю в субботу. Вернулся поздно, злой, и первым делом открыл холодильник, хотя есть не хотел.
— Ну? — спросил Павел.
— Он дал.
— Всю сумму?
— Больше. — Никита захлопнул дверцу. — Сказал, чтобы я не экономил на оборудовании, что дешёвый подъёмник — выброшенные деньги. Расписку взял. Написал в ней «беспроцентный, срок возврата — по возможности заёмщика».
— По возможности, — повторил Павел.
— Я сказал — так не пойдёт. Он сказал: другой не подпишу.
Они посмотрели друг на друга.
— Ты подписал?
— Подписал, — сказал Никита и вышел на балкон курить, хотя при Павле обычно не курил.
Крышу в боксе он делал сам, три недели, по ночам, после смены. Лёшка таскал ему рубероид. Павел приехал один раз, посмотрел, молча полез наверх, показал, где сделано криво, и остался до двух ночи. Открылись в конце августа. Первую неделю было пусто, вторую — тоже. На третью пошёл дождь, кто-то попал в яму на Заводской, и за день Никита перебортовал одиннадцать колёс.
Игорь приехал в сентябре. Не в бокс — во двор. Позвонил снизу, Павел спустился.
— Не хочу без вас, — сказал Игорь. — Не хочу, чтобы получилось, будто я хожу к ним мимо вас.
Он выглядел лучше, чем зимой, но пальто теперь висело на нём, как на вешалке.
— Ходите как хотите, — сказал Павел. — Они взрослые.
— Павел Сергеевич. — Игорь помялся. — Я хотел спросить прямо. Вам мешает, что я есть?
Павел подумал. Мимо прошла соседка с первого этажа, поздоровалась, посмотрела на машину.
— Мешает, — сказал он. — Но это не ваша забота.
— Я могу перестать.
— Это тоже будет за них решено, — Павел усмехнулся. — Вы уже один раз за них решили. Хватит.
Игорь кивнул. Постоял.
— Никита мне не звонит с тех пор.
— И не позвонит. Он теперь считает, сколько вам должен, и не может посчитать. Вы ему подложили свинью с этой «возможностью заёмщика».
— Я хотел как лучше.
— Знаю, — сказал Павел. — Все хотят.
К зиме шиномонтаж окупал аренду и кормил Никиту. Он стал приходить домой ночью, худой, пропахший резиной и соляркой, спал до полудня, а потом снова уезжал. Лёшка перешёл в выпускной класс и завалил первую четверть по двум предметам сразу, потому что тренировки, потому что просмотр в областном клубе, потому что семнадцать лет.
Вот тут Павел и сорвался — не на Игоря, не на Никиту, а на младшего.
— Ты понимаешь, что если не возьмут, у тебя ни аттестата, ни ног, ничего?
— Возьмут.
— А если нет?
— Пап, ну а если нет — я к Никитосу пойду.
— К Никитосу, — Павел повторил это слово с такой интонацией, что Лёшка вскинулся.
— А что не так? Он нормально зарабатывает.
— Он зарабатывает на чужие деньги, — сказал Павел и тут же понял, что сказал лишнее.
Лёшка встал.
— Ты сейчас про Игоря?
— Я про то, что своё — это своё.
— Ты его ненавидишь.
— Я его не ненавижу, — Павел говорил тихо, но внутри всё дрожало. — Я его не знаю. И вы не знаете. И это меня не касается, а вот твоя математика касается.
— Не касается? — Лёшка встал у двери, красный. — Он мне на просмотр в область платит дорогу. Ты знал? Нет? Вот, знай.
Тишина вышла нехорошая. Павел сел на диван, положил ладони на колени.
— Сколько?
— Какая разница.
— Сколько, Лёш?
Тот назвал. Немного, по правде — билеты да гостиница на два дня. Но Павел почувствовал себя так, будто у него из кармана вынули последнее.
— Я бы дал.
— Ты бы дал, — согласился Лёшка. — Ты бы взял смену в выходные и дал. Я не хочу, чтобы ты брал смену в выходные.
Он ушёл к себе. Павел сидел один и вдруг с холодной ясностью понял простую вещь: их у него не отбирают. Они сами, по одному, находят способ его беречь, и каждый такой способ отрезает от него кусок.
Он не стал догонять Лёшку. Он сделал другое — то, чего сам от себя не ожидал.
В субботу он поехал к Игорю. Тот жил в новом доме на набережной, в квартире, где было слишком много воздуха и слишком мало вещей. Он открыл дверь и растерялся.
— Что-то с ребятами?
— Нет. — Павел разулся. — Разговор.
Сели на кухне, где стояла кофемашина размером с тумбочку и не было ни одной кастрюли. Игорь варил кофе, руки у него подрагивали.
— Я слушаю.
— Вы им помогаете, — сказал Павел. — Одному — работа, второму — деньги, третьему — билеты. Каждому по отдельности. И каждый мне это потом приносит домой, как двойку в дневнике. Вы понимаете, что вы делаете?
— Я помогаю.
— Вы разбираете их по одному, — Павел говорил без крика, тяжело. — Не нарочно, я вижу, что не нарочно. Но выходит так. Каждый теперь с вами один на один. У Артёма — своё, у Никиты — своё, у Лёшки — своё. А раньше у них было общее.
Игорь поставил чашку.
— Что вы предлагаете?
— Ничего не давать по одному. Хотите помочь — приезжайте и говорите при всех. При мне. Или не при мне, но при всех троих. Пусть решают вместе, как раньше решали.
— Они взрослые люди.
— Взрослые, — согласился Павел. — Только они пятнадцать лет были одним, а вы их за полгода сделали тремя. И это не про деньги. Это они друг другу теперь не рассказывают.
Игорь долго молчал. Потом сказал:
— Вы боитесь, что я их куплю.
— Я боюсь, что вы их разъедините, — Павел встал. — Купить их нельзя, они не такие. А поссорить — легко. Никита уже второй месяц с Лёшкой не разговаривает толком. Думаете, из-за чего? Лёшка ему сказал, что расписку он подписал зря, что теперь он на крючке. Никита ему — что тот ездит на чужие билеты. Оба правы. И оба знают, откуда взялось.
Игорь встал тоже. У него было лицо человека, который третий раз в жизни получает по заслугам и уже не спорит.
— Хорошо, — сказал он. — Я не буду больше по одному.
— Спасибо.
— Только вы тоже кое-что поймите, Павел Сергеевич. — Игорь взял со стола пачку сигарет, повертел, положил обратно. — У меня времени немного. Не в смысле умираю, врачи говорят — при лечении лет пятнадцать, а то и больше. Но мне пятьдесят девять. Я не успею стать им отцом. Я успеваю только что-то дать. Больше я ничего не умею. Вы умеете сидеть с ними ночью над физикой, а я не умею. Я умею дать денег. Не отбирайте у меня последний способ.
Павел стоял в прихожей, держась за ручку двери, и впервые за всю эту историю ему стало Игоря по-настоящему жалко — не свысока, а как жалеют человека, у которого руки не тем заняты.
— Тогда давайте вместе, — сказал он. — Не по отдельности.
В феврале собрались все. Артём прилетел с вахты — загорелый до красноты от ветра, с новыми морщинами у глаз, привёз Лёшке настоящие профессиональные бутсы, Никите — какую-то хитрую приблуду для балансировки, Павлу — тёплые ботинки на размер больше, потому что «ты в носках ходишь». Игоря позвал Никита, сам, из бокса, коротким звонком: «Приезжайте в семь. Вопрос есть».
Игорь приехал в семь. Впервые сел за их стол — тот самый, с царапиной от Лёшкиных коньков.
Никита положил перед ним расписку.
— Я хочу переписать.
— Никит...
— Дослушайте. — Никита говорил ровно, готовился. — Я посчитал. Точка выходит в плюс тысяч на восемьдесят в хороший месяц, зимой больше. Я могу отдавать по пятьдесят. За два года закрою. Я хочу срок и график в бумаге. И проценты хочу, хоть какие, хоть маленькие. Потому что если я вам не должен, я вам должен другим, а другим я платить не готов.
Игорь посмотрел на Павла. Павел смотрел в стол.
— Это он тебя научил?
— Нет, — сказал Никита. — Это я в декабре ночью не спал.
Игорь взял ручку. Долго вертел.
— Хорошо, — сказал он. — Только одно условие. Проценты я возьму. Но всё, что вы мне вернёте, я положу на Лёшку. На учёбу, если не выйдет с футболом. Так можно?
Лёшка вскинулся:
— Мне не надо.
— Тебе может понадобиться, — сказал Артём. — Не выпендривайся.
— Я не выпендриваюсь. Просто я не хочу, чтобы Никита за меня платил.
— Он не за тебя платит, он свой долг отдаёт, — Артём повернулся к Игорю. — А вы решаете, куда его деть. Это ваше право. Только вы Лёшке об этом не говорите заранее, а то он из принципа в армию уйдёт.
Все засмеялись, кроме Лёшки, который сначала обиделся, а потом тоже засмеялся.
Расписку переписали на кухне, от руки, в двух экземплярах. Павел не встревал, только один раз сказал:
— Дату поставьте. И паспортные данные с обеих сторон, а то это не бумага, а записка.
Игорь послушался.
Потом ели — Павел с утра поставил тесто, напёк пирогов с капустой, как Марина делала, только у неё выходило тоньше. Игорь съел два и попросил третий, и было заметно, что он не из вежливости. Разговор шёл рваный, про Север, про резину, про то, что в областном клубе тренер вредный, но толковый. Игорь больше слушал. Один раз спросил про Марину — как она была в последние годы. Артём начал отвечать, Никита перебил, Лёшка вставил про то, как она пела на кухне неправильные слова песен, и они втроём заспорили, какие именно слова, и Павел вдруг понял, что сидит и улыбается.
Игорь уехал в десять. Никита проводил его до машины — сам, без просьбы. Вернулся, потоптался в прихожей.
— Он там стоял и не мог ключ найти. Минут пять, — сказал он. — Я думал, ему плохо. А он просто плакал.
Никто не ответил. Артём убирал со стола, Лёшка мыл посуду, Павел искал, куда положить второй экземпляр расписки, и в итоге сунул его в тот же ящик — между батарейками и гарантийными талонами, туда, где полтора года пролежала визитка. Визитки там уже не было. Он не стал спрашивать, кто её забрал.
Ночью Артём вышел на кухню за водой и застал Павла на табуретке.
— Не спится?
— Колено.
— Ага. Колено.
Артём налил себе, налил Павлу, сел напротив. За окном шёл мокрый февральский снег, тот, который к утру превращается в кашу.
— Пап, я вот что думаю. — Он покрутил стакан. — Я на Севере посчитал: если ещё год отработаю, хватит на первый взнос. Однушку возьму. Не здесь — там, где работа. И ты будешь один.
— Я не один. Лёшка.
— Лёшка через полгода уедет. Ты сам знаешь.
Павел знал.
— Ну и что ты предлагаешь? Чтоб ты тут сидел?
— Нет. — Артём поднял глаза. — Я предлагаю тебе бросить объекты. Я буду присылать. Не спорь, я уже посчитал, у меня выходит.
— Тём.
— Ты пятнадцать лет вставал в пять утра.
— Я и дальше буду вставать в пять утра, — сказал Павел. — Не потому что герой. Потому что если я не буду вставать в пять утра, я не знаю, что мне с собой делать.
Артём хотел возразить, но не стал. Посидели ещё.
— Знаешь, что самое обидное? — сказал вдруг Павел. — Что он прав в одном. Он успевает только дать. А я успел дать всё, что мог, и теперь у меня ничего не осталось, кроме привычки за вас волноваться. И это никому не нужно, а деньги нужны.
— Пап.
— Да я не жалуюсь. Просто говорю, как есть.
Артём встал, взял со стола пустые стаканы, отнёс в раковину. Потом вернулся и остановился у Павла за спиной.
— Он мне на прошлой неделе написал. Спрашивал, как там с крепежом на морозе, у него какой-то знакомый строит. Я ему полчаса объяснял голосовыми. — Артём помолчал. — А тебе я звоню каждое воскресенье в восемь. Полтора года. Ни разу не пропустил.
— Пропустил. В ноябре.
— Там связи не было.
— Всё равно пропустил, — сказал Павел, и Артём засмеялся.
Утром Павел собрался на смену. Никита ещё спал, Лёшка уже убежал на тренировку, Артём стоял в прихожей и подавал ему куртку, как когда-то Павел подавал ему.
— Я в четверг улетаю.
— Помню.
— Ботинки носи. Не в шкаф ставь, а носи.
— Ботинки жмут.
— Разносишь.
Павел вышел на площадку, спустился на пролёт и остановился. Снизу на первом этаже лаяла маленькая собака, где-то наверху двигали табуретку. Всё как в тот октябрьский вечер, только теперь он спускался, а не поднимался.
Он вернулся, открыл дверь. Артём стоял в коридоре с телефоном.
— Забыл что?
— Забыл сказать. — Павел потоптался. — Насчёт денег. Присылай. Не мне на жизнь, я работаю. А в конверт, который в шкафу. Знаешь этот конверт?
— Знаю.
— Вот туда. На Лёшкины бутсы уже не надо, ему теперь Игорь возит. Пусть просто лежит.
— На что?
Павел пожал плечами.
— На вас. Мало ли.
Он закрыл дверь и пошёл вниз, придерживаясь за перила, потому что после ночи колено всегда врало на первых двух этажах.
