У нас на участке колодец. Один на два двора — наш и тёти Валин. Так в семидесятых ставили — дед с её мужем вдвоём копали, на меже. Кольца бетонные, крышка деревянная, ведро с цепью. Простой деревенский колодец. Воду из него пили шесть семей сразу — мы, тётя Валя, и в наш ряд ещё четыре семьи приходили, у кого свой колодец не вышел.
Тётя Валя ходила к колодцу первой — каждое утро в шесть. С двумя вёдрами. Семьдесят лет ей было, а ходила прямо как девочка. Доброжелательная. Вечно пирогами угощала, рассадой делилась. Я её знала с детства — когда я приезжала в эту деревню к бабушке школьницей, тётя Валя нас с двоюродной сестрой Машкой в баню водила.
В августе тётя Валя не пришла к колодцу два дня. Я заметила — у нас вода в баке кончилась, я пошла, а ведро её сухое, цепь не размотана. На третий день я поднялась к её дому. Постучала. Никто не открыл. Ставни были закрыты, занавески задёрнуты. Я подумала — уехала к дочке в город, бывает.
Через неделю приехала её внучка. Алёна, тридцати лет, я её знала — она к бабушке часто на выходные приезжала. Я увидела её машину, вышла. Алёна была белая.
— Тётя Лен. Бабушка. На полу в кухне. Уже неделю, наверное.
Похороны были через три дня. Деревенские, простые. Я помогала готовить поминки. Алёна держалась. Гроб закрыли, вынесли, отнесли на кладбище — наше, в полукилометре, у речки. Положили рядом с дедом — мужем тёти Вали, который умер в две тысячи шестом.
После поминок Алёна меня позвала в дом. Сказала:
— Тётя Лен, посидите со мной. У бабушки в столе была записка для вас. Я её ещё в первый день нашла. Не хотела сейчас, на людях.
Я зашла. Села за тёти‑Валин кухонный стол — за тот, за которым меня тридцать лет назад блинами кормили. Алёна достала из шкафа конверт. Подписан был аккуратно, бабушкиным почерком: «Лене Соколовой. Лично. После моего».
Я открыла. Внутри — листок в клетку, два сложенных вдвое. Развернула. Прочитала.
«Лена. Не пей воду из колодца. И сообщи всем, кто пьёт. Никому не говори, что от меня. Простите меня. Я знала с одна тысяча девятьсот девяносто восьмого. Валя».
Я перечитала три раза.
Тысяча девятьсот девяносто восьмой. Это мне было пятнадцать. Я каждое лето тут жила. Пила эту воду стаканами из ковшика. Бабушка мне борщ на ней варила. Все мы — все шесть семей, восьмой ряд — двадцать семь лет.
Я сидела за столом и не могла понять, что делать с этой запиской. Алёна смотрела на меня молча.
— Тёть Лен. Что там.
Я подвинула ей записку. Она прочитала. Положила на стол. Ничего не сказала.
— Алён, она тебе сама что‑нибудь говорила?
— Никогда. Бабушка про колодец говорила только «пейте, родимые, водичка чистая». Тёть Лен, что это значит?
— Не знаю, Алён. Не знаю.
Я взяла записку, аккуратно её сложила, убрала в свой карман.
— Алён, я с этим разберусь. Можно я возьму у бабушки её ведро?
— Берите, — кивнула.
Я вышла. На улице стояла августовская жара. В голове крутилось: «двадцать семь лет». Двадцать семь лет я пила эту воду каждое лето. Папа пил. Мама пила. Дочь моя — Соня, ей сейчас восемнадцать — росла на этой воде с самого рождения.
Я взяла бабушкино пустое ведро. Дома, у себя на кухне, нашла стеклянную банку, ту самую, в которой свекровь варенье присылает, литровую. Помыла её с содой. Пошла к колодцу. Спустила бабушкино ведро. Подняла. Налила в банку. Закрутила крышку.
Пошла к мужу — Игорю — он у нас на даче в это лето отпускник. Он в сарае что‑то пилил.
— Игорь. Мне нужно срочно в город.
— Зачем?
Я ему молча показала записку. Он прочитал. Сел на чурбачок. Сказал:
— Поехали.
Дочка наша, Соня, в этот август осталась в городе — у неё подготовительные курсы, она поступала. Мы её специально отправили в город пораньше. То есть — она в эту воду в августе не пила. Меньше.
Мы поехали в Москву. Двести десять километров. Я везла банку, обмотанную полотенцем. По дороге не разговаривали. Игорь только однажды сказал:
— Лен, может, она просто была старая. Может, у неё был возраст, и она путалась.
— Игорь. Тётя Валя в восемьдесят лет помнила, у кого какой огурец какого года. У неё ум был — острее моего. Не путалась она.
Он замолчал.
В Москве к ночи мы заехали в платную лабораторию, которая работала круглосуточно — «Инвитро» расширенная программа. Я заплатила восемнадцать тысяч за полный анализ воды на тяжёлые металлы и токсичные соединения. Сказали — результат через четыре дня.
Соне я сказала вечером дома, что нашли в колодце «что‑то», просили её больше воду из деревни не пить. Она пожала плечами — она чай в основном пьёт, и то магазинной водой. Соня — городской ребёнок.
Через четыре дня мне на почту пришёл результат. Я открыла. И долго смотрела на цифры.
Мышьяк — превышение в 47 раз.
Я перечитала строку четыре раза. Перечитала всю расшифровку. Потом нажала на знак вопроса рядом со строкой «мышьяк». Открылось пояснение.
«Мышьяк в концентрации, превышающей допустимую более чем в пять раз, при длительном употреблении вызывает: онкологические заболевания (преимущественно — рак кожи, лёгких, мочевого пузыря, печени), поражение центральной нервной системы, поражение почек».
Я набрала Игоря. Сказала только:
— Сорок семь.
— Что — сорок семь.
— Превышение мышьяка в воде. В сорок семь раз. Игорь, мы пьём её двадцать семь лет.
Тишина в трубке.
Через два часа я позвонила Алёне. Сказала. Алёна заплакала — у неё бабушка двадцать пять лет назад потеряла мужа, дед умер от рака мочевого пузыря. У тёти Вали самой в две тысячи двадцатом нашли рак щитовидки, оперировали, считалось, что обошлось. Видимо, не обошлось — Алёна не уточняла, что именно её бабушка нашла на полу в кухне, когда пришёл инсульт. На фоне ослабленного организма — могло быть всё.
Алёна сказала:
— Тётя Лен. Что нам делать.
— Алён, мы поднимаем всех. Сейчас.
Я составила список тех шести семей, кто двадцать семь лет пил эту воду. Помимо нас и тёти Вали с Алёной — это были:
— Семья Морозовых, через два двора. Дядя Юра, шестьдесят восемь лет, и тётя Зоя, шестьдесят четыре. Сын и невестка приезжали летом с двумя внуками.
— Деревенский фельдшер тётя Нина. Жила одна, шестьдесят пять лет.
— Семья Колесниковых. Молодая семья, лет тридцати, двое маленьких детей. Купили дом в две тысячи двадцать втором. То есть пили только три года.
— Семья дяди Алёши, на углу. Дяде Алёше шестьдесят, он один.
— И мы. Мама, папа, я, Игорь, Соня.
Я открыла свою медицинскую карту в приложении поликлиники. Полистала. Мне сорок шесть. Анализы я сдавала пять лет назад в последний раз. В норме. Папа умер в две тысячи шестнадцатом — рак желудка. Мама жива, ей семьдесят четыре, у неё последние три года онкомаркеры повышены, врачи говорят — следить, пока не диагноз. Я. Игорь. Соня.
Я сначала позвонила маме.
— Мам, ты сейчас сидишь?
— Сижу.
— Мам. Слушай меня внимательно. Помнишь, я тебе про тёти‑Валины похороны рассказывала, что я там была?
Я ей рассказала. Полностью. Про записку. Про лабораторию. Про сорок семь раз.
Мама слушала. В конце сказала:
— Лен, ну вот. Я знала, что что‑то не так с этим колодцем. Мне дед твой говорил.
— Что?
— Когда они с покойным Валиным мужем копали колодец — там была какая‑то старая яма заброшенная. Они её засыпали и сверху ставили кольца. Дед твой потом говорил: «Лен, я подозреваю, мы зря этот колодец на этом месте поставили. Там до войны какой‑то склад был химический колхозный, а потом его разрушили и засыпали. Может, и не на нашем участке точно — может, чуть в стороне, но я сомневаюсь». Я ему говорила — да брось, дед, столько лет пьём, всё нормально. А он мне: «Это пока всё нормально».
Дед умер в две тысячи первом. Тогда же мама как‑то перестала бояться этого колодца, наверное.
Я положила трубку.
На следующий день поехали в деревню. Я, Игорь и Алёна. Собрали всех шестерых хозяев в дом тёти Вали. Объяснили. Показали бумаги.
Сначала мне не поверили. Дядя Юра Морозов сказал: «Лена, ты что, очумела? Колодец у нас полвека стоит. Я с него с детства пью». Тётя Зоя его перебила: «Юр. У тебя в марте шунтирование. У меня — гипертония, которая не снимается ничем. У тёти Нины Ниночка‑дочь умерла в сороковом — от рака. У дяди Алёши обе руки в коричневых пятнах. У Колесниковых старшая девочка третий месяц лечит сыпь, никто не знает, что это. Юр. Может, она права».
Дядя Юра сел.
Колесникова — мама с двумя детьми — побелела. Спросила: «Что нам делать сейчас?». Я сказала: «Сейчас все идём пить минералку из магазина. Завтра — все в город, в районную поликлинику. Сдавать анализы крови и волос на мышьяк. Полный скрининг. Я договорюсь».
Алёна сказала:
— Я найду адвоката. Мы должны выяснить, что было на этом месте до колодца. И подать в суд.
— На кого, Алён? — спросил дядя Юра. — Деда твоего давно нет.
— На колхоз. Если найдём правопреемника. Или на муниципалитет, если земля числится за ними.
Я добавила:
— И ещё, девочки и мальчики. Колодец нужно немедленно закрыть. Я туда сейчас крышку прибью гвоздями. И на следующей неделе мы найдём бурильщиков, чтоб поставить новый, на другом конце улицы. Скинемся все. Я начинаю с пяти тысяч от себя.
Все скинулись. По пять тысяч с двора. Мы с Алёной заколотили колодец крышкой — гвоздями, в двенадцать мест, от воровства тоже, чтоб никто из посторонних не подошёл.
Через две недели — анализы. Из шести семей — у четверых превышение мышьяка в волосах. У дяди Юры в крови. У тёти Зои — в волосах и крови. У дяди Алёши — критическое в волосах. У старшей дочки Колесниковых — небольшое, что объясняло сыпь. У нас всех тоже — у меня и у Игоря, у мамы; у Сони — самое маленькое из всех, потому что она в августе пила уже не из колодца, и в принципе пила меньше всех.
Маме поставили в течение трёх месяцев — рак почки, начальная стадия. Прооперировали. Сейчас на ремиссии.
Дяде Юре после шунтирования, после анализов, отправили на дообследование — нашли опухоль в мочевом пузыре. Удалили. Он жив. В апреле этого года ему семьдесят будет.
Тёте Зое прописали детоксикацию и постоянное наблюдение.
У меня самой нашли узел в щитовидке. Доброкачественный, наблюдаю.
Соня на сегодня здорова.
Игорь — здоров.
Дочка Колесниковых вылечилась после полугода детоксикации.
Тётя Нина — фельдшер — умерла зимой. Не от рака. От сердца. Ей было шестьдесят пять. На анализах у неё мышьяк был, но рака на момент проверки не нашли.
Дядя Алёша на углу — у него тоже коричневые пятна оказались последствиями. И он сейчас под наблюдением.
Алёна, тёти‑Валина внучка, наняла адвоката. Подняли архивы. Оказалось, что в шестидесятых на месте, где сейчас стоит колодец, был колхозный склад — да, пестицидов и гербицидов. Закрыли его в шестьдесят девятом — буквально снесли, землю засыпали. Ни в каких документах это не отметили официально как «загрязнённый объект». Когда дед мой и муж тёти Вали в семьдесят втором копали колодец на меже — они даже не знали, что там было. Могли не знать. Никто не знал.
Кто знал? Тётя Валя. Её муж в девяностых работал в архиве сельсовета. Видимо, наткнулся на старую справку. Сказал жене. Жена — тётя Валя — тогда не поверила. А в девяносто восьмом, когда дочка её — Алёны мама, между прочим, — заболела раком (ей было тридцать восемь, она умерла в сорок), тётя Валя пошла и подняла эти бумаги сама. И поняла. Уже поздно — дочь не спасли.
И тётя Валя промолчала. Двадцать семь лет.
Я долго думала, как это понять. Она же знала. Знала и пила сама. И смотрела, как я ребёнком пью. И кормила меня борщами на этой воде. Как.
Алёна потом нашла в бабушкиной тумбочке ещё пять писем. Все нераспечатанные, без адресов. Написаны в две тысячи восьмом, две тысячи десятом, две тысячи пятнадцатом, две тысячи восемнадцатом, две тысячи двадцать втором. На каждом — одна и та же фраза: «Лена. Не пей воду из колодца». И каждый раз — порвано, не отправлено, не отдано.
Тётя Валя двадцать четыре года пыталась мне сказать. И не смогла. Потому что — стыдно. Как ты скажешь людям, что ты двадцать четыре года знала, что они пьют отраву, и молчала?
Только перед смертью — собралась с силами. Написала. Отдала Алёне на хранение. Ждала, что найдём.
Это её способ был извиниться. Поздно — но единственный, который у неё нашёлся.
Алёна потом всё‑таки выиграла суд. С муниципалитета взыскали по 800 тысяч рублей на каждую семью — компенсация за лечение и моральный вред. Не миллионы, но и не копейки. Дело признали бесспорным — в архиве документы лежали, муниципалитет должен был их учитывать. Не учёл.
Колодец мы закатали бетоном. Через два месяца. Бурильщики поставили новый — на другом конце улицы, в трёхстах метрах. Артезианский, на восемьдесят метров, чистый. Анализ проверили — норма по всему. Теперь оттуда пьют все, кто остался.
Тёти‑Валин дом стоит закрытый. Алёна пока не продаёт. Иногда приезжает на выходные. Раз в месяц звонит мне, спрашивает, как у нас дела. Она у меня сейчас не как соседская внучка — а как родная племянница. Мы прошли вместе через одно.
Сейчас, когда я пишу это, я думаю — что было бы, если б тётя Валя не написала мне записку.
Если б Алёна не передала.
Если б я не повезла воду на анализ.
Мы пили бы до тех пор, пока кто‑то из нас не умер бы первым. Потом — врачи поставили бы диагноз «индивидуальная предрасположенность». Похоронили бы. Пили бы дальше. Ещё кого‑то — ещё.
Тётя Валя со своим стыдом, со своим молчанием, со своими порванными письмами — она нас спасла. Хоть и поздно. Хоть и троих к моменту записки уже было не вернуть — её дочь, моего отца, ещё кого‑то из деревни, кто не дожил.
Я ей цветы на могилу теперь приношу первого мая. Каждый год. Без объяснений.
И на её могильном памятнике — фотография. Тётя Валя в платке, с улыбкой. Подпись: «Прости и помни».
Мы помним.
Я вам скажу одно. Если у вас есть колодец — особенно если он достался по наследству, особенно если рядом когда‑то были склады, заводы, фермы — заплатите восемнадцать тысяч и сдайте воду на расширенный анализ. Не на тот, который санстанция делает раз в пятилетку — а полный, на тяжёлые металлы, на яды.
Это копейки за то, что вы будете уверены.
Не знаю, как у вас. У нас почти получилось не успеть.
