— Ты чего орёшь на меня?! — возмутился мужчина. — Я лечу и кормлю твою жену, а ты на меня голос повышаешь?! Это ещё что такое!!! Они кричали друг на друга полчаса, пока птица не охрипла, а мужчина не устал…
Мужчина возвращался с работы. Утренняя смена на заводе, а впереди – выходные дни.
И настроение было замечательное, ведь завтра, в субботу вечером, он должен был наконец-то встретиться с женщиной, с которой познакомился по переписке в интернете.
Целый месяц они писали друг другу, выясняя, кто где работает, какие увлечения и вообще… Ну, вы понимаете.
И наконец-то, завтра вечером… Осталось сегодня позвонить в небольшой ресторанчик и заказать столик на вечер. Подобрать приличную одежду…
Вот за такими приятными размышлениями он уже почти подошел к своему дому, где и жил в небольшой квартирке на четвёртом этаже.
И осталось-то пройти метров пятьдесят. И жизнь тогда, может быть, пошла бы по другому кругу, но…
Ох уж, мне это «но»!
Да, так вот.
Прямо с дерева перед входом в подъезд. на которое он и внимания-то никогда не обращал, к его ногам упала ворона!
Она билась и кричала, а сверху по веткам прыгала целая стая, кружила вокруг, и гомон поднялся невероятный.
— Ну, вот, — сказал мужчина. — Этого мне только и не хватало.
Ворона пыталась подняться, но сразу же падала. Он заметил, что у неё была сломана правая лапка.
— И что теперь делать? — спросил мужчина у самого себя.
Но пройти мимо не смог. Снял с себя куртку, набросил на кричащую птицу, поднял её и пошёл в дом, а вслед ему неслись отчаянные крики…
Дома он вытащил ворону и попытался рассмотреть перелом. Птица немедленно вцепилась ему клювом в палец.
— Ах, чтоб тебя! — выругался он и с трудом замотал клюв вороны какой-то тряпицей.
Обзвон всех ветеринарных клиник ничего не дал. Те просто не занимались птицами. Знакомые тоже понятия не имели, что делать, и тогда…
Тогда ему пришла в голову идея. Всё-таки он был отличным механиком.
Да, кстати. Ворону он поместил в невысокую коробку с мягкой подстилкой из полотенец и поставил на подоконник.
А назвал её – Клара.
И вот, в течение пары часов он изготовил при помощи ножа и двух небольших кусочков дерева, шину для сломанной лапки. Вырезал внутри двух кусочков жёлоб, соединил их и перемотал изолентой, после чего освободил её клюв.
Ворона немедленно попыталась клюнуть его.
— Тихо, тихо, — заметил мужчина. — Я хочу тебе помочь, и всё. Но так не пойдёт. Ведь мне надо чем-нибудь накормить тебя и напоить…
Поиски в интернете привели его в два места: рыболовный магазин и аптека.
В рыболовном он приобрёл опарышей и червяков, а в аптеке – пинцет и шприц. Вернувшись домой, он приступил к процессу кормления…
Ему приходилось насильно открывать ей клюв и заталкивать туда червяков и опарышей. Водичку он заливал шприцем.
Ворона плевалась, кричала и пыталась клеваться. Мужчина ворчал, но не отступал.
Умаялись оба. Ворона, которую он назвал Клара, наевшись, напившись, накричавшись и уставши от боли, уснула. Лёг спать и он…
Утром процедура кормления повторилась. И, закончив её, он вдруг увидел, что на подоконнике с той стороны сидит огромный ворон, ну, в смысле ворона-самец, и очень внимательно наблюдает за тем, что он делает.
Сам не зная почему, мужчина открыл окно и сказал:
— Ты, наверное, муж Клары? Заходи. Посмотри сам. Я просто хочу помочь ей.
Большой ворон внимательно слушал то, что говорил человек, и посматривал правым глазом на лежавшую в коробке Клару. Потом ступил внутрь и подошел к ней.
Клара стала что-то скрипеть. После чего ворон повернулся к человеку, раскрыл крылья и стал каркать.
— Ты чего орёшь на меня?! — возмутился мужчина. — Я лечу и кормлю твою жену, а ты на меня голос повышаешь?! Это ещё что такое!!!
Они кричали друг на друга полчаса, пока ворон не охрип, а мужчина не устал.
— Всё, — сказал он, тяжело опускаясь на табуретку. — Наорались? Легче стало? А теперь давай по-человечески. То есть, тьфу, по-птичьи, конечно. Я твою Клару не обижаю. Я её лечу. Понимаешь ты это, дурья твоя голова?
Ворон склонил голову набок, будто и вправду вслушивался в интонацию, если не в смысл. Потом переступил лапами по подоконнику, придвинулся ближе к коробке и вдруг замер. Клара приоткрыла глаз, тихо, почти нежно скрипнула. И ворон ответил ей — коротко, глухо, совсем не так, как орал минуту назад на человека.
Мужчина смотрел на это и сам не заметил, как у него защипало в носу.
— Ишь ты, — пробормотал он. — Переживаешь. Ну, переживай, переживай. Правильно делаешь.
Звали мужчину Павел Андреевич, а по большому счёту — просто Паша, потому что отчество к нему никто не применял, даже на заводе. Пятьдесят два года, руки золотые, судьба серая. Жена ушла восемь лет назад — не к другому, а просто устала жить с человеком, который в свободное время предпочитал разговаривать с двигателем, а не с ней. Детей не нажили. С тех пор квартира на четвёртом этаже стояла тихая, как выключенный телевизор.
И вот теперь в этой тишине жила ворона. И на подоконнике сидел её муж.
Паша посмотрел на часы и охнул. Уже полдвенадцатого утра, а у него на сегодня вечер расписан по минутам. Тот самый вечер. Ресторанчик, столик, женщина по имени Наталья, месяц переписки, замирание сердца при каждом «динь» уведомления.
— Так, — сказал он, поднимаясь. — Мне некогда с вами тут. У меня, между прочим, свидание.
Ворон снова каркнул — то ли одобрительно, то ли насмешливо, поди пойми.
Паша ещё раз залил Кларе воды из шприца, подсунул под коробку сложенное полотенце потеплее и, поколебавшись, оставил окно приоткрытым на щёлочку — чтобы ворон, если захочет, мог заглянуть. А сам пошёл собираться.
Он гладил единственную приличную рубашку и ловил себя на том, что улыбается. Глупо, по-мальчишески. Наталья писала складно, тепло, с юмором. Работала в библиотеке, любила старые фильмы и, судя по всему, тоже давно жила одна. В её последнем сообщении было: «Знаете, Павел, я уж и не верила, что в моём возрасте можно снова волноваться перед встречей. А вот волнуюсь».
Он и сам волновался.
К шести вечера Паша был при полном параде — насколько это слово вообще применимо к человеку, у которого из парадного гардероба имелись серый пиджак с пуговицами разной степени сохранности и ботинки, начищенные до состояния «в них можно смотреться». Он подошёл к коробке.
— Ну что, Клара, пожелай мне удачи. Я пошёл.
Клара молчала. Дышала, но как-то тяжело. И глаз открывать не стала.
Паша нахмурился. Утром она была бойчее — плевалась, кричала, пыталась клюнуть, а это, как он уже понял, у неё были признаки хорошего самочувствия. А сейчас лежала комочком, и перья на груди чуть подрагивали.
Он присел на корточки. Осторожно, помня о клюве, коснулся пальцем её спинки. Горячая. Совсем горячая.
— Э, нет, — сказал он тихо. — Ты чего это удумала?
За окном заскрёбся ворон. Заглянул одним глазом в щель, забеспокоился, застучал клювом по стеклу.
Паша выпрямился. Посмотрел на часы. Без четверти семь. Через пятнадцать минут в ресторанчике на углу его будет ждать женщина, которая волнуется впервые за много лет. Женщина, которая, может быть, — он ведь и правда думал об этом, дурак старый, — стала бы для него последним и настоящим счастьем.
А на подоконнике умирала ворона со сломанной лапой, которой он два дня насильно запихивал в клюв опарышей.
— Да что ж ты за наказание такое, — простонал он.
И потянулся к телефону.
Наталья ответила после второго гудка. Голос у неё оказался именно такой, как он и представлял, — мягкий, чуть смущённый.
— Павел? Я уже здесь. Столик у окна взяла, как вы и хотели.
— Наталья, — он зажмурился, — вы только не бросайте трубку сразу, ладно? Я… я сегодня не смогу.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— Понятно, — сказала она наконец, и в этом «понятно» было столько усталого разочарования, что у Паши сжалось сердце. — Что ж. Бывает. Не переживайте.
— Нет-нет, вы не то подумали! — заторопился он. — Я не струсил и не передумал, честное слово! У меня тут… у меня ворона умирает.
Снова пауза. Но другая — удивлённая.
— Кто?
— Ворона. Клара. Я её три дня назад с дерева подобрал, лапку ей сломанную зашинил, кормлю с пинцета… А сейчас у неё жар, и я боюсь, что если сейчас уйду, то к моему возвращению… — он запнулся. — Я не могу её сейчас одну оставить, Наталья. Простите меня, старого дурака. Понимаю, как это звучит.
Он ждал, что она рассмеётся. Или холодно попрощается. Или просто повесит трубку.
Вместо этого Наталья тихо спросила:
— А что за жар, вы уверены? Может, это от боли? У птиц температуру так не измеришь.
— Я… не знаю. Горячая она.
— Адрес диктуйте, — сказала Наталья решительно, и в голосе её вдруг не осталось ни капли разочарования. — У меня подруга в зоопарке орнитологом работает. Я ей сейчас позвоню и к вам приеду. Не сидите там один со своей паникой.
Паша от неожиданности сел на табуретку.
— Вы… приедете?
— Диктуйте адрес, Павел. Ворона ждать не будет.
Через сорок минут в дверь позвонили. На пороге стояла женщина лет сорока восьми — невысокая, круглолицая, с добрыми, чуть встревоженными глазами и в нарядном платье, которое она явно надела на несостоявшееся свидание. В руках она держала пакет из аптеки и клетчатый плед.
— Наталья, — представилась она и тут же, без всякого стеснения перед незнакомой квартирой, прошла к подоконнику. — Ну, показывайте вашу больную.
За ней в дверь просунулся любопытный сосед, которому Наталья по дороге, видимо, что-то объяснила, и его жена с кастрюлькой, и ещё кто-то — маленькая Пашина квартира вдруг наполнилась людьми, которых он в жизни толком и не знал, хотя жил с ними в одном подъезде годами.
Наталья наклонилась над коробкой.
— Так. Ксюша, моя подруга, сказала: если жар и вялость, скорее всего, воспаление в месте перелома. Или клещи, или инфекция. Она продиктовала, что делать до утра, а завтра надо везти в город, в специальную клинику для птиц, тут за тридцать километров есть.
Она достала из пакета маленькую бутылочку.
— Это ей капнуть в клюв. И грелку под коробку, только тёплую, не горячую. И оставить в покое. Паника ей ни к чему.
Паша смотрел на эту незнакомую женщину, которая приехала на несостоявшееся свидание, чтобы спасать чужую ворону, и чувствовал, как у него в груди что-то большое и давно замёрзшее начинает оттаивать.
— Наталья, — сказал он. — Я вам испортил вечер.
Она подняла на него глаза и вдруг улыбнулась — светло, молодо.
— Знаете, Павел, я тридцать лет проработала в библиотеке. Мимо меня прошли тысячи людей, которые красиво говорили и ничего не делали. А вы бросили свидание ради вороны. — Она помолчала. — Это, пожалуй, лучшее, что мужчина мог сделать, чтобы меня заинтересовать.
За окном, на подоконнике с той стороны, всё это время сидел ворон. Он не улетал. Он смотрел, как чужие люди хлопочут над его Кларой, и молчал.
Ночь они с Натальей провели вдвоём — но совсем не так, как рисуется в романтических историях. Они сидели по обе стороны от коробки, по очереди капали Кларе лекарство, следили за грелкой и разговаривали шёпотом, чтобы не тревожить птицу. За одну эту ночь Паша узнал о Наталье больше, чем за месяц переписки. А она узнала о нём то, чего он о себе и сам толком не знал: что он, оказывается, добрый. Просто некому было это заметить.
Под утро Клара пошевелилась. Приоткрыла глаз, посмотрела на двух склонившихся над ней людей — и вдруг громко, возмущённо каркнула, требуя завтрак.
Паша расхохотался так, что чуть не свалился с табуретки.
— Жива, чертовка! Ты слышала, Наталья? Она опять на меня орёт! Живая!
За окном ворон ударил клювом по стеклу — радостно, звонко.
Дальше всё пошло быстро и как-то само собой. Наталья осталась на выходные — помогать. В понедельник они вдвоём отвезли Клару в птичью клинику, где строгий доктор в очках похвалил шину («Кто это делал? Механик? Оно и видно — на совесть!») и сказал, что если бы не та ночь с лекарством, вороны бы уже не было.
Клара прожила у Паши ещё три недели, пока срасталась лапка. Всё это время ворон дежурил на подоконнике — прилетал на рассвете, улетал в сумерках, а иногда, когда Паша оставлял окно открытым, важно входил внутрь и садился рядом с коробкой, как посетитель в больнице. Паша прозвал его Карлом. С Карлом они, между прочим, так до конца и не помирились — при каждой встрече обязательно перекрикивались минут по десять, для порядка, а потом успокаивались и мирно сидели рядом.
В тот день, когда доктор сказал, что лапка срослась и Клару можно выпускать, Паша волновался, как перед экзаменом. Они с Натальей вынесли коробку во двор, к тому самому дереву. Собрался весь подъезд — за месяц вся округа знала про механика, который лечит ворон.
Паша открыл коробку.
Клара несколько секунд сидела неподвижно, будто не веря. Потом расправила крылья, подпрыгнула на здоровой лапке, попробовала больную — та держала, — и вдруг взмыла вверх, к веткам, где её уже ждал Карл.
Двор ахнул.
Две птицы закружились над деревом, каркая на весь квартал, а потом сели рядышком на самой верхушке. Клара повернула голову вниз, посмотрела на человека, который два месяца назад набросил на неё куртку.
И каркнула. Один раз. Коротко и — Паша готов был поклясться — благодарно.
— Не за что, — сказал он тихо, задрав голову. — Живите долго.
Наталья взяла его под руку.
С тех пор прошло два года.
Клара с Карлом никуда не улетели — так и остались жить на дереве перед подъездом, вырастили за это время два выводка. И была у них одна странность, которую весь двор знал и которой все объясняли новичкам: если кто-то приходил во двор с недобрым лицом, вороны поднимали крик на всю улицу. А стоило во двор войти Паше — а он теперь возвращался с работы не один, — как обе птицы слетали с ветки, кружили над ним и провожали до самого подъезда, будто почётный караул.
Соседи шутили: «Паш, у тебя личная охрана с крыльями».
А Паша только улыбался и доставал из кармана припасённый кусочек — то сыра, то мяса. Клара брала угощение прямо с руки, всегда с той самой возмущённой интонацией, будто делала одолжение.
Свадьбу Паша с Натальей сыграли скромную — расписались да посидели в том самом ресторанчике на углу, за тем самым столиком у окна, за которым когда-то так и не встретились в первый раз. Наталья переехала к нему на четвёртый этаж, привезла коробки с книгами, и тихая, как выключенный телевизор, квартира ожила: теперь в ней пахло пирогами, звучали старые фильмы по вечерам и слышался смех.
Иногда по утрам, когда Паша брился, а Наталья варила кофе, в приоткрытое окно заглядывал Карл. Смотрел одним глазом, каркал что-то своё.
— Доброе утро, зятёк, — говорил ему Паша. — Как там Клара, не хворает?
И, честное слово, ворон отвечал.
Однажды, уже под осень, Наталья задумчиво сказала за ужином:
— Паш, а ведь если бы ты тогда пришёл на свидание вовремя, мы бы, наверное, так и не сошлись.
— Это почему? — удивился он.
— Да потому что я приехала бы в ресторан, посидела бы с приятным вежливым мужчиной, поговорили бы о фильмах — и разошлись. Как всегда. — Она улыбнулась. — А тут ты позвонил и сказал: «У меня ворона умирает». И я поняла: вот он. Настоящий. Который не бросит.
Паша помолчал, глядя в окно, где на верхушке дерева темнели в вечернем небе два знакомых силуэта.
— Знаешь, — сказал он наконец, — я ведь в тот вечер думал, что теряю своё счастье. Сидел над коробкой и жалел, что придётся с тобой свидание отменить. А оказалось… — он усмехнулся. — Оказалось, счастье как раз с той коробки и началось.
За окном каркнула Клара. То ли соглашаясь, то ли по привычке возмущаясь.
Паша поднял голову к дереву и тихо сказал в темноту:
— Спасибо тебе, птица. Что тогда упала. Прямо к моим ногам.
И ему показалось — хотя кто их, ворон, разберёт, — что в ответ с верхушки дерева донеслось не сердитое, а какое-то очень тёплое, очень тихое «кар». Такое, каким Клара когда-то отвечала своему Карлу в первую их ночь.
Люди говорят, вороны живут долго — иные до полусотни лет. Так что Паша с Натальей были уверены: их крылатая семья будет сторожить двор ещё очень, очень долго. И каждое утро на подоконник будет заглядывать любопытный чёрный глаз, проверяя — все ли дома, всё ли в порядке, счастливы ли те двое, что когда-то не пожалели времени на упавшую птицу.
А больше человеку для счастья, если разобраться, и не надо.