Изверги хотели развлечься, а получили урок анатомии, который стоил им жизни. Фельдшер улыбалась и наливала им спирт, но в ее кармане уже лежал шприц с приговором. Утром их нашли седыми от ужаса...
Входная дверь, непрочная и ветхая, под напором сапога с треском распахнулась, впустив в тёплое, насыщенное запахом медикаментов помещение вихрь ледяного воздуха и колючей снежной крупы. Ветер загудел, подобно раненому зверю, моментально вымораживая крошечную приёмную. Однако холод, сковавший сердце Марины, оказался куда страшнее уличного мороза. Она сидела за столом, окружённая объёмными учебниками по токсикологии, и единственная лампа выхватывала из полутьмы её бледные черты лица и широко открытые глаза. Мгновение назад царила тишина, которую нарушало лишь гудение старого холодильника, а теперь комнату наполнили тяжёлое дыхание, смрад немытых тел, дешёвый табак и запах запёкшейся крови.
Трое мужчин втолкнулись внутрь, стряхивая снег. И Марина моментально осознала, кто перед ней. Их лица были землистыми, измождёнными, но во взгляде пылал тот особый волчий блеск, что бывает лишь у тех, кто потерял всё. На них были пёстрые, не подходящие друг другу куртки, явно с чужих плеч, но под расстёгнутыми воротниками проглядывала грязная казённая роба. Один из них, высокий и жилистый, со шрамом через всю щёку, двинулся вперёд, сжимая в руке длинный заточенный предмет, обмотанный изолентой. Самодельная заточка. Он окинул взглядом пустующую приёмную, задержал его на дрожащей девушке и криво усмехнулся, обнажив ряд почерневших золотых коронок, отчего его лицо стало напоминать маску смерти.
«Ну здравствуй, дочка», — проскрипел он голосом, сорванным на холоде, и шагнул к столу, оставляя на чистом линолеуме грязные лужи. «Гости к тебе. Встречай, накрывай стол. Спирт найдётся? Отвечай быстрее, а то горло вскрою».
Марина попыталась ответить, но голос предательски пропал, застряв в пересохшем горле комом ужаса. Она знала, что в радиусе полусотни километров ни души, кроме неё да нескольких стариков в деревне, которые теперь крепко спали под завывание метели. Телефонные провода оборвало ещё накануне. Сотовая связь здесь никогда не ловила, а рация для связи с райцентром стояла в углу, в трёх метрах. Непреодолимая дистанция в данной ситуации. Она осталась одна, совершенно одна, против трёх зверей, вырвавшихся на волю.
Второй вошедший, медведеподобный детина с бритой головой, втащил на себе третьего, тщедушного и бледного парня, тихо стонавшего и прижимавшего руку к боку. Сквозь его пальцы сочилась тёмная густая кровь, капая на пол. «Клещ, хватит трепаться, Сиплому худо», — пробасил великан, усаживая раненого на скрипучую смотровую кушетку. «Эй, ты, медсестра, иди сюда! Залатай его! Менты подстрелили, когда уходили».
Марина медленно, будто в тумане, поднялась. Ноги не слушались, колени дрожали так, что ей пришлось ухватиться за край стола, чтобы не рухнуть. В сознании металась паническая мысль: бежать, выбить окно и бежать в лес. Но она понимала — это самоубийство. В такую пургу она замёрзнет за час, а эти двое настигнут её раньше. Её взгляд упал на раскрытую книгу. Клиническая токсикология. Глава о нейропаралитических ядах растительного происхождения. Строчки прыгали перед глазами, но смысл внезапно проявился с кристальной ясностью, словно мозг в критический момент отбросил эмоции и переключился в режим выживания.
Клещ, как назвал его товарищ, приблизился вплотную. От него несло перегаром и застарелым потом. Он грубо схватил Марину за подбородок огрубевшими ледяными пальцами и приподнял её лицо к свету, разглядывая как вещь. «Симпатичная», — протянул он, и его взгляд пополз вниз по халату, заставляя Марину содрогнуться от отвращения. «Повезло нам, братва. И подлечимся, и согреемся, и развлечёмся. Слышишь, краля, если будешь умницей, может, и живой отпустим. Будешь выёживаться — пущу по кругу, а потом избушку спалю вместе с тобой».
Марина ощутила, как по спине пробежала ледяная испарина. Она поняла: они не оставят её в живых. Такие свидетели им не нужны. Их обещания — ложь. Как только они получат помощь и переждут бурю, они её убьют, чтобы не оставить следов. Это осознание, вместо того чтобы парализовать, внезапно породило в ней холодную, яростную решимость. Страх превратился в ненависть.
«Я… я всё сделаю», — прошептала она, стараясь вложить в голос интонации испуганной глупышки и опустив глаза, чтобы в них не увидели вспыхнувший блеск расчёта. «Только не убивайте, пожалуйста. У меня есть спирт и обезболивающее, много».
Клещ удовлетворённо хмыкнул и отпустил её, толкнув в сторону аптечного шкафа. «Вот и славно. Тащи всё. И поесть чего организуй. У нас сегодня праздник».
Марина на одеревеневших ногах подошла к стеклянному шкафу. В отражении она увидела своё лицо — бледное, с растрёпанными волосами, но абсолютно спокойное. Внутри будто щёлкнул переключатель. Она больше не была жертвой. Она стала исследователем. А эти трое — подопытными крысами, сами пришедшими в лабораторию. Она открыла дверцу, и звон стекла прозвучал для неё как сигнал к началу охоты.
«Быстрее!» — рявкнул гигант, поддерживая раненого. «Он кровью исходит!»
Марина схватила лоток, набрала шприцы, бинты и несколько ампул. Мозг лихорадочно искал решение. Просто отравить их нельзя — они поймут, если кто-то начнёт падать. Нужно действовать тоньше. Нужно, чтобы они сами захотели принять то, что она предложит. Она взяла ампулы с мощным миорелаксантом для интубации — препаратом, отключающим мышцы, но оставляющим сознание, — и незаметно переложила их в карман халата, мысленно поменяв этикетки на сильное обезболивающее.
Но тут Клещ совершил то, что усложнило все планы. Он подошёл к двери, задвинул массивный засов, а ключ, торчавший в замке, вытащил и убрал в глубину кармана штанов. «Чтоб не дуло», — усмехнулся он, бросая на Марину тяжёлый, хищный взгляд. «И чтоб гости лишние не пришли. Мы теперь тут одни, дочка, и надолго».
Звук поворачиваемого ключа отрезал последний путь к отступлению. Теперь Марина была заперта в клетке с хищниками, и любая ошибка в дозировке, любое дрогнувшее движение означали мучительную смерть. Она подошла к раненому, стараясь не смотреть на гиганта, дышавшего ей в затылок.
«Покажите рану», — тихо сказала она. «Нужно обработать и сделать укол, иначе будет шок».
Сиплый застонал и откинул полу куртки. Там зияло грязное, воспалённое пулевое отверстие. «Давай, ковыряй!» — проскрежетал он сквозь зубы. «Коли своё лекарство, да побольше, чтоб отпустило».
Марина кивнула, набирая в шприц прозрачную жидкость. Её руки не дрожали. Она знала, что этот укол — лишь начало. Нужно было обезвредить всех троих и сделать это одновременно, иначе оставшийся на ногах свернёт ей шею. Она обернулась к Клещу.
«У него большая кровопотеря. Нужен спирт, чтобы рану промыть, и внутрь — давление поднять. У меня есть медицинский, чистый».
Глаза уголовников зажглись жадным огнём. Это была их слабость, и Марина намеревалась использовать её против них. Она двигалась как заводная кукла, пружины которой натянуты до предела. Она отдавала себе отчёт, что жизнь теперь зависит от точности дозировки и актёрской игры. Права на ошибку не существовало.
Девушка подошла к шкафу, достала большую бутыль со спиртом и, стараясь не звякнуть стеклом, сняла с полки банку с порошком аминазина — мощного нейролептика, который в смеси с алкоголем превращался в кувалду для центральной нервной системы. Пока гигант по кличке Хмурый нависал над раненым, заслоняя его спиной, Марина успела незаметным движением высыпать пригоршню желтоватого порошка в графин с водой на столе и разбавила его спиртом. Раствор слегка помутнел, но в полумраке это было почти незаметно. Сердце билось в горле, отдаваясь в ушах глухим гулом. Она знала: этот коктейль свалит слона, но подействует не сразу. Нужно было время, а его не было, потому что Сиплый на кушетке начал хрипеть. Его лицо стало землистым, и Марина поняла, что с дозой миорелаксанта, введённой под видом обезболивающего, она, возможно, переборщила. Препарат начал работать слишком быстро, парализуя диафрагму.
«Эй, докторша!» — рявкнул Клещ, всё это время не спускавший с неё глаз из угла и пощёлкивавший лезвием. «Чего возишься? Неси выпить и закуску, живот сводит». Он подошёл к столу, смахнул на пол стопку книг и уселся на край, сверля Марину пронизывающим взглядом.
Марина, стараясь не смотреть на рассыпанные страницы своей диссертации, поднесла графин и три мензурки. Руки предательски дрожали, жидкость плескалась о стекло. «Вот, разбавленный», — прошептала она, опуская глаза. «Чистый нельзя. Сожжёте всё внутри. И хлеб есть, я сейчас принесу».
Клещ перехватил её руку, когда она потянулась к хлебнице. Его пальцы сжались как стальные тиски. Он приблизил своё лицо к её лицу, и Марина ощутила запах гнилых зубов и дешёвых сигарет. «Не торопись, красавица, — прошипел он, глядя прямо в зрачки. — А ну-ка, отпей сама сначала. Знаем мы вас, целителей. Отравишь ещё честных людей, греха не оберёшься».
Этого Марина боялась больше всего. Она предвидела такую проверку, но надеялась на их жадность и тягу к спиртному.
Теперь она стояла перед выбором, от которого зависела её жизнь — отпить из смертоносного графина или выдать себя дрожью отказа. Секунды растягивались в вечность. В голове молнией пронеслись страницы фармакологии: аминазин в малых дозах не убивает мгновенно, его эффект развивается постепенно, через двадцать-сорок минут. Если сделать крошечный глоток, прикрыв губами горлышко мензурки, она получит лишь лёгкую сонливость и сухость во рту. Это шанс. Единственный.
Марина подняла глаза и заставила себя улыбнуться — той самой беспомощной, заискивающей улыбкой, которую веками отрабатывали женщины перед лицом грубой мужской силы. «Конечно, отпью», — произнесла она тихо. «Только мне нельзя много, я на дежурстве, голова закружится».
«А ты и не пей много, — оскалился Клещ. — Одну капельку. Для подтверждения».
Она налила себе в мензурку на самое донышко, едва прикрыв стекло мутноватой жидкостью. Поднесла к губам, чуть наклонила и сделала вид, что глотает, на самом деле лишь смочив язык. Горечь обожгла нёбо — характерный привкус нейролептика, который опытный человек распознал бы мгновенно. Но Клещ опытным в фармакологии не был. Он был опытен в другом — в насилии, в страхе, в чужой смерти. А о ядах знал лишь то, что они бывают в кино.
«Видите, всё чисто», — сказала она, ставя мензурку на стол. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью. «Я же не самоубийца».
Клещ хмыкнул, удовлетворённый. Он схватил свою мензурку, опрокинул её одним движением и крякнул, утирая рот рукавом. «Хорош спиртяга. Крепкий, зараза. Хмурый, давай, не стесняйся».
Гигант оторвался от раненого, подошёл, взял мензурку своей лапищей, в которой та утонула как напёрсток, и выпил, не поморщившись. «Слабоват, разбавлен сильно», — буркнул он. «Налей ещё».
«Сейчас, сейчас», — засуетилась Марина, наполняя стаканы заново. Внутри неё всё пело тёмным, мстительным торжеством. Они приняли яд. Оба. Оставалось продержаться полчаса — и они сами свалятся, как срубленные деревья. Но полчаса в этом аду были равны вечности.
Сиплый на кушетке захрипел громче, его грудная клетка перестала вздыматься равномерно, дыхание стало прерывистым, поверхностным. Миорелаксант делал своё дело — мышцы отключались одна за другой, и скоро парализует диафрагму полностью. Парень умрёт от удушья, оставаясь в полном сознании до последней секунды. Жестокая смерть. Но Марина запретила себе об этом думать. Этот мальчишка час назад выбирал, ехать ли ему на дело с двумя матёрыми зверьми. Он выбрал. Теперь расплачивался.
«Чего он сипит так?» — Хмурый подошёл к товарищу, наклонился. «Эй, Сиплый, ты чего? Дыши, брат, дыши!»
«Это болевой шок», — быстро вмешалась Марина, подходя к кушетке. «Я сейчас сделаю ещё один укол, противошоковый. И его нужно посадить, иначе захлебнётся».
Она набрала в шприц обычный физраствор и спокойно ввела его в вену раненого. Тот смотрел на неё расширенными от ужаса глазами — он не мог двигаться, не мог говорить, не мог даже моргнуть, но всё понимал. Их взгляды встретились на одно бесконечное мгновение, и Марина увидела в его глазах догадку, мольбу, проклятие — всё сразу. Потом веки опустились, грудь перестала двигаться. Сиплый умер тихо, без агонии, как засыпают.
«Спит», — сказала она вслух, поправляя одеяло. «Лекарство сильное, теперь до утра не проснётся».
Хмурый облегчённо выдохнул и вернулся к столу. Клещ тем временем разлил по третьему кругу. Лицо его раскраснелось, на лбу выступила испарина, движения стали чуть размашистее. Аминазин начинал работать. Великан зевнул, потёр глаза. «Чего-то меня разморило. С холода, что ли».
«Тепло у меня хорошо», — кивнула Марина, не приближаясь к ним. «Печь топлю с утра».
Клещ вдруг встал, пошатнулся, ухватился за стол. Лицо его исказилось — он почуял неладное. Волчье чутьё уголовника, годами обострявшееся в лагерях и побегах, подсказывало: что-то не так. Он повернул голову к Марине, и в его глазах вспыхнул дикий, звериный огонь.
«Ты… — прохрипел он, выхватывая заточку. — Ты что мне подсыпала, гадина?»
Он сделал шаг к ней. Потом ещё один. Ноги слушались плохо, заточка ходила в руке ходуном, но он шёл, движимый одной только ненавистью. Марина попятилась к шкафу. Хмурый поднялся следом за товарищем, но его повело в сторону, он схватился за стену.
«Клещ… братан… чего это со мной…» — пролепетал гигант, оседая на пол.
«Сука! — заревел Клещ, бросаясь на Марину. — Зарежу!»
Она отскочила за стол, схватила тяжёлый медицинский лоток и швырнула в него. Угол лотка попал ему в висок, но он лишь мотнул головой и снова двинулся вперёд. Аминазин замедлял его, но ярость гнала вперёд. Марина металась по тесной приёмной, опрокидывая стулья, переворачивая каталку. Кушетка с мёртвым Сиплым стояла посередине комнаты непреодолимой преградой. Клещ задел её бедром, выругался, оттолкнул тело — оно мягко сползло на пол.
«Помогите!» — закричала Марина в безумной, отчаянной надежде, хотя знала, что никто не услышит. Метель за окном выла, словно вторя её крику.
Она добежала до угла, где стоял стерилизатор — массивная металлическая коробка с кипящей внутри водой. Девушка обеими руками подняла его, обжигая ладони, и опрокинула на наступавшего Клеща. Кипяток с шипением выплеснулся ему на лицо, на шею, на руки. Он завизжал — это был не человеческий, а какой-то нутряной, поросячий визг, — выронил заточку, закрыл лицо ладонями. Кожа на пальцах сразу пошла волдырями.
Марина не дала ему опомниться. Она схватила со стола приготовленный заранее шприц — двойную дозу того же миорелаксанта, что убил Сиплого, — и одним движением вонзила иглу ему в шею, прямо в сонную артерию. Поршень опустился до упора. Клещ дёрнулся, попытался ударить её, но рука уже не слушалась. Он рухнул на колени, потом на бок, и его выпученные глаза, по которым стекали ручьи слёз от ожогов, смотрели на неё с непостижимой смесью ненависти и ужаса. Он понял, что умирает. И понял — от чьей руки.
Хмурый ещё пытался подняться, цепляясь за дверной косяк. Аминазин валил его с ног, но огромная масса тела сопротивлялась. Он мутным взглядом смотрел на происходящее и мычал что-то нечленораздельное. Марина подошла к нему — без страха, без жалости, как хирург подходит к операционному столу. В руке она держала второй шприц.
«За что?» — простонал гигант, и в его глазах блеснули вдруг совсем человеческие слёзы. «Я ж тебя… не трогал…»
«Ещё бы тронул», — тихо ответила Марина. И ввела иглу.
Когда всё кончилось, в фельдшерском пункте наступила оглушительная тишина. Только метель за окном продолжала свою бесконечную песню да гудел холодильник. Марина опустилась прямо на пол посреди разгромленной приёмной, среди опрокинутой мебели, разбросанных книг и трёх неподвижных тел. Её начало трясти. Сначала мелко, потом всё сильнее, пока всё тело не забилось в крупной, неуправляемой дрожи. Она обхватила колени руками, прижалась лбом и завыла — тихо, по-волчьи, без слёз. Слёзы пришли позже.
Она просидела так не меньше часа. Постепенно дрожь утихла. Сознание прояснилось, и пришло страшное, холодное понимание: что теперь? Что ей делать с тремя трупами в её собственном фельдшерском пункте? Кто поверит, что трое здоровых мужиков напали на хрупкую девушку и она в одиночку их всех уложила — да не просто уложила, а отравила, обварила, вколола смертельные дозы? Следствие, экспертиза, обвинение в превышении необходимой самообороны, в умышленном убийстве из мести… Она знала, как работает эта машина. Знала, что её записные книжки с пометками о ядах, открытый учебник по токсикологии на нужной странице, переложенные ампулы — всё это будет использовано против неё. Прокурор скажет: преднамеренно. Скажет: могла не убивать, могла обездвижить и дождаться милиции. И будет в чём-то прав.
Марина медленно поднялась. Подошла к столу, на котором всё ещё лежали книги. Закрыла учебник, поставила его на полку. Подняла с пола рассыпанные листы диссертации, сложила в аккуратную стопку. Потом достала из кармана халата ключ от рации — запасной, о котором Клещ не знал, — открыла металлический ящик в углу. Нажала тумблер. Сквозь треск помех донёсся сонный голос дежурного из райцентра.
«Это Марина Сергеевна, фельдшерский пункт Сосновки, — сказала она ровным, бесцветным голосом. — У меня трое мужчин. Один с огнестрельным ранением, без сознания. Двое других напали на пункт, я оказала сопротивление. Срочно нужна милиция и оперативная бригада. Метель, дороги замело, но к утру, наверное, расчистят».
«Марин, ты как сама? — встревоженно отозвался дежурный. — Цела?»
«Цела», — ответила она и выключила рацию.
Потом она сделала то, чего не делала никогда прежде, хотя знала, что это неэтично, незаконно и противоречит всему, чему её учили. Она подошла к Клещу, нащупала пульс на запястье — слабый, едва различимый, угасающий, но ещё был. Потом к Хмурому — то же самое. Они ещё были живы, эти двое. Дыхание поверхностное, зрачки на свет реагируют слабо. При желании, при наличии хорошего реаниматолога и быстрой эвакуации в город — их можно было бы спасти. Аминазин не убивает мгновенно. Миорелаксант, если поддерживать искусственную вентиляцию лёгких, выводится за несколько часов.
Марина стояла над ними и думала. Думала долго. Думала о девочке-первокурснице, которую десять лет назад в подъезде её собственного дома изнасиловали и забили насмерть трое таких же. О маме, которая после похорон сестры сошла с ума и пять лет молча сидела у окна, пока её не стало. О том, почему она, отличница, краса медицинского курса, добровольно поехала работать в эту глушь, в этот забытый Богом фельдшерский пункт на краю света, — не от романтики, а от ненависти, от желания спрятаться, от страха перед людьми. Она думала о том, что если эти двое выживут, они вернутся. Не они сами, так такие же. Мир так устроен.
А потом она тихо вздохнула, отошла от них и села писать рапорт. Подробный, аккуратный, медицинский. О том, как трое неизвестных взломали дверь. Как угрожали оружием. Как один из них уже был мёртв при поступлении от полученного ранее ранения — это легко докажет вскрытие, пуля была в нём задолго до того, как они вошли. Как двое других потребовали спирта, она дала им разведённый, но они в состоянии алкогольного опьянения и крайнего возбуждения сами схватили склянки в шкафу и принялись пить всё подряд, включая медикаменты. Как один из них, обварившись при попытке самостоятельно простерилизовать инструмент (зачем — она не знает, возможно, для пыток), стал нападать на неё с заточкой, и она вынуждена была защищаться имеющимися под рукой шприцами с препаратами. Что именно она вколола — она в стрессе не помнит, экспертиза покажет.
История была шита белыми нитками. Но другой у неё не было.
К рассвету метель утихла. Небо над сосновским бором стало бледно-голубым, чистым, каким бывает только после долгой зимней бури. Снег искрился, и тишина была такая, что звенело в ушах. Когда вдалеке послышался рокот вертолётного винта — райцентр прислал санитарный борт, не дожидаясь, пока пробьются машины, — Марина вышла на крыльцо, придерживая накинутый поверх халата тулуп. Она была спокойна. Странно, неестественно спокойна. Глаза её казались стеклянными.
Двое осталось живы. Их погрузили на носилки, накрыли красными одеялами и унесли в брюхо вертолёта. Один из реаниматологов, молодой парень с щёткой усов, мельком глянул на их лица и охнул: «Слушай, а у них что, седые волосы? Вчера-то небось чёрные были, по ориентировке. Что ж ты с ними сделала такого, сестра?»
Марина пожала плечами. «Не знаю. Может, страх. Бывает же — за ночь седеют люди».
Парень посмотрел на неё внимательно, долго, понимающе. Потом отвёл глаза и больше ничего не сказал. Молча кивнул и забрался в вертолёт.
Следствие тянулось почти полгода. Её допрашивали, проверяли, опровергали и снова допрашивали. Приезжали из области, из управления, из прокуратуры. Один раз приехал даже какой-то генерал — седой, с уставшим лицом и умными глазами. Он долго сидел напротив неё в кабинете следователя, разглядывал, потом вдруг сказал: «Знаете, Марина Сергеевна, эти трое — они в розыске были по тринадцати эпизодам. Девять убитых женщин. Самой младшей — четырнадцать. Самой старшей — семьдесят два. Мы их три года искали». Он помолчал. «Я не знаю, что у вас там произошло на самом деле. И знать, наверное, не хочу. Но если кому-то очень понадобится, чтобы вас посадили, — вы дайте мне знать. У меня есть телефон, я оставлю». Он положил на стол визитку, поднялся, надел шинель и ушёл.
Её не посадили. Дело закрыли — необходимая самооборона при превышении, не повлёкшая ответственности ввиду исключительных обстоятельств. Двое выживших, очнувшись в больнице, наперебой давали показания, путались, обвиняли её во всех смертных грехах, но судья — пожилая женщина с тяжёлым взглядом — слушала их, поджав губы, а потом припечатала: «Подсудимые, вам слово не давали. У вас будет свой процесс. Очень длинный. И боюсь, вам он понравится куда меньше, чем этой девочке — её разбирательство».
Им дали по двадцать пять. Без права амнистии.
А Марина вернулась в Сосновку. Многие удивлялись — зачем, почему она не уехала, не сменила место? Ей предлагали должность в областной больнице, в хорошем отделении, с квартирой. Она отказалась. Сказала: тут люди привыкли ко мне. А она привыкла к ним. Старики в деревне, когда узнали о случившемся, поначалу испугались — мол, ведьма у нас фельдшером, окрутит и отравит. Но потом, через год, через два, через пять, страх ушёл, осталась только тихая, благоговейная признательность. К ней везли рожениц из соседних деревень за сто вёрст — она принимала роды лучше любого городского врача. К ней везли инфарктников — она вытаскивала с того света. Поговаривали, что у неё лёгкая рука, что её слово лечит даже без лекарств.
Замуж она так и не вышла. Жила одна в небольшом домике при пункте, держала кошку и читала по вечерам. Иногда, в особенно глухие зимние ночи, когда за окном выла метель, как тогда, давно, она вставала, подходила к двери и проверяла засов. Не из страха. Просто — по привычке. И тихо улыбалась сама себе.
А ту визитку с телефоном седого генерала она хранила в коробке с маминой фотографией. Он ей так и не понадобился. Но знать, что он есть, было хорошо. Будто на свете, помимо изуверов и палачей, имелись ещё и тихие, усталые люди, которые понимали. Понимали без слов. И этого Марине вполне хватило, чтобы досмотреть свою жизнь до конца — не как жертве, а как человеку, выбравшему когда-то, в одну страшную ночь, остаться живой и оставить живыми тех, кто этого заслуживал. И только их.
