Алене было всего шестнадцать.
Когда мама погибла в аварии, Алена осталась одна. Отца она не знала, и в приюте сообщили, что ближайший родственник — мамин сводный брат, дядя Слава.
Он приехал на старенькой «шестёрке», в пыльной кожанке и с прокуренным голосом.
— Ну чё, сиротка… теперь я за тебя в ответе. Он поставил жирную подпись под бумагами и даже не глянул на девушку.
С первого же вечера было не по себе: дома грязь, воняет пивом и псами. Алене выделили уголок на раскладушке. Она молчала, терпела.
Однажды утром Слава подошёл слишком близко. — Будешь мне женой! — ухмыльнулся он, вытирая руки о майку. — Подумаешь, не родная. Никто ж не узнает. У Алены всё внутри похолодело. Она выскочила из дома и побежала в школу, но не знала, кому сказать. В голове шумело: «Не поверят… Скажут, выдумала…»
Домой она в тот день не пошла. Досидела в кабинете географии до половины шестого, пока техничка не начала греметь ведром и не выставила её в коридор. Потом дошла до Насти Курочкиной, которая жила в двухэтажке за котельной, и молча села на табуретку в кухне. Настина мать, Лариса Ивановна, налила ей супу, послушала и вытерла руки о фартук.
— Алён. Ты ешь. Только ночевать я тебя не оставлю.
— Я на полу могу.
— Дело не в полу. — Лариса Ивановна села напротив и заговорила тише, оглядываясь на дверь в комнату, где Настя делала уроки. — Он тебе опекун. По бумагам он за тебя отвечает. Придёт сюда с участковым, скажет, что я чужого ребёнка прячу, и мне же потом объясняться. Он уже, между прочим, у нас в подъезде спрашивал. Вечером. Говорил, загуляла девка, связалась с кем-то, мать похоронила и с катушек слетела.
Вот это было хуже супа, хуже раскладушки, хуже всего. Он не ждал, пока она пожалуется. Он рассказывал про неё первым.
Алена вернулась в темноте, через поле, чтобы не идти мимо магазина. Слава сидел на крыльце с бутылкой и с сигаретой, псы гремели цепями. Он не кричал. Он сказал спокойно, будто про погоду:
— Телефон давай.
— Зачем?
— Затем, что шляешься. — Он забрал у неё старенький кнопочный аппарат, мамин ещё, и сунул в карман штанов. — Отдам, когда научишься дома ночевать.
Ночью она лежала на раскладушке одетая, в кроссовках, и считала, сколько шагов до двери. Утром, пока он спал, вытащила из серванта коричневую папку с резинкой: свидетельство о рождении, СНИЛС, полис, аттестат за девять классов, свидетельство о смерти мамы. Всё, что осталось от их жизни на Комсомольской. Сунула в рюкзак под тетради и унесла к Насте, попросила спрятать в шкафу за постельным бельём. Настя даже не спросила зачем, только кивнула.
Отдел опеки и попечительства был в здании администрации, на втором этаже, комната двести четыре. Алена простояла в коридоре два урока, пропустила алгебру и биологию, и всё это время придумывала, какими словами это сказать, чтобы прозвучало не по-детски. Ничего не придумала.
— Заходи, — сказала женщина за столом, заваленным папками. — Кудрина Ольга Витальевна. Ты чья?
— Решетникова Алена. Опекун Гулин Вячеслав Петрович.
Ольга Витальевна нашла её дело быстро, будто помнила, где лежит. Лет ей было под пятьдесят, кофта на пуговицах, чайник на подоконнике, на стене выцветший график отпусков.
— Ну говори.
И Алена сказала. Не всё, но главное: что он велел звать его милым, что говорит про жену, что снял крючок с двери в её комнату, что заходит ночью проверять, спит ли. Пока говорила, смотрела в стол. Ольга Витальевна не ахнула, не схватилась за телефон и не сказала «бедный ребёнок». Она достала лист бумаги.
— Пиши заявление. Своей рукой. Число, всё как было, без «мне показалось». — Она подождала, пока Алена возьмёт ручку. — И слушай меня внимательно, я тебе врать не буду. Отстранить опекуна я могу. Но не потому, что ты пришла и сказала. Нужны основания, проверка, акт. Тебе шестнадцать, ты не маленькая, поймёшь: у него на руках постановление, у тебя пока только слова.
— То есть надо, чтобы он сначала…
— Не надо. — Ольга Витальевна впервые посмотрела ей прямо в глаза. — Я тебе верю. Но верить мало, Алена. Мне бумагу писать.
Она задала ещё несколько вопросов, будто между делом, и от этих вопросов у Алены впервые за неделю появилось что-то, кроме страха. Пенсия по потере кормильца должна приходить на отдельный счёт, и опекун обязан каждый год отчитываться, куда её тратил. Квартиру подопечного сдавать можно только с разрешения опеки, а деньги за неё идут ребёнку, не опекуну.
— У нас квартира на Комсомольской, восемнадцать. Мамина.
— По документам она за тобой закреплена. — Ольга Витальевна полистала. — Разрешения на сдачу он не получал. Значит, стоит пустая.
Алена вышла из администрации и пошла не в школу, а на Комсомольскую. Позвонила в свою собственную дверь. Открыла молодая женщина с ребёнком на руках, из кухни пахло жареным луком, в прихожей стояли чужие ботинки.
— Вам кого?
— Я… по адресу ошиблась. А вы давно тут живёте?
— С августа. Мы снимаем. — Женщина поудобнее перехватила ребёнка. — А что?
— У Вячеслава Петровича?
— Ну да. Двенадцать тысяч плюс свет. Наличными отдаём, он сам приезжает.
Обратно Алена шла медленно и в первый раз за всё это время думала не о том, как её никто не послушает, а о том, сколько он на ней зарабатывает. Пенсия, квартира, дом, в котором она моет полы и таскает воду собакам. Она перестала быть просто девчонкой, которую страшно. Она стала для него деньгами. И это, как ни странно, было понятнее.
Проверку назначили на четверг. Ольга Витальевна честно предупредила: опекуна уведомляют.
В четверг Алена не узнала дом. Слава два дня вывозил на «шестёрке» хлам, вымыл окна, снял с гвоздей засаленные куртки. К её приезду в доме впервые вымыли полы, и от них пахло хлоркой. Раскладушки не было, вместо неё в маленькой комнате стояла кровать с новым матрасом и покрывалом в цветочек, ещё со складками от упаковки. В холодильнике лежали сыр, творог, курица. Псов он привязал за баней.
Комиссия приехала в одиннадцать: Ольга Витальевна, женщина из школы и участковый. Слава был в чистой рубашке, гладко выбритый, и говорил так, что Алена стояла у стены и слушала как чужая.
— Тяжело, конечно. Я мужик один, к детям непривычный. Но Маринка мне сестра, пусть и сводная. Не в детдом же девку.
— Печь топится? Дрова есть?
— Три куба привёз в сентябре. Вон, у забора.
Зинаида Тимофеевна, соседка через два дома, зашла будто случайно, с ведром, и сказала всё, что от неё требовалось: мужик как мужик, не буянит, забор ей поправил, дрова колол, а девочка после матери, конечно, замкнутая, но кто бы не был.
Акт составили на месте. Условия удовлетворительные. Ольга Витальевна расписалась, сложила бумаги в папку и уже на крыльце тихо сказала Алене:
— Я напишу то, что видела. По-другому не имею права. — И, помолчав: — Заявление твоё лежит. Никуда оно не денется.
Машина уехала. Слава подождал минут десять, вышел на крыльцо, закурил и сказал, глядя на дорогу:
— Так, значит. В опеку бегаем.
Он её не тронул. Он вообще с того дня стал спокойный, и это было хуже крика. Через неделю он пришёл в школу — сам, никто не звал. Сидел в учительской, разговаривал с Тамарой Ильиничной, классной, и вышел оттуда довольный. А на следующий день Тамара Ильинична задержала Алену после географии.
— Решетникова. Ты у дяди деньги брала?
— Какие деньги?
— Он говорит, из кошелька пропало. Говорит, ты после матери сама не своя, придумываешь всякое, людей оговариваешь. — Учительница поправила стопку тетрадей, не глядя на неё. — Ты пойми, человек тебя взял. Мог не брать. Тебе два года до восемнадцати. Потерпи, не выдумывай.
Алена ничего не ответила. Она вдруг очень ясно поняла: он выигрывает не потому, что сильнее, а потому, что успевает раньше. И что доказывать словами она больше не будет.
Она снова пошла в двести четвёртую комнату и рассказала про квартиру. Про женщину с ребёнком, про двенадцать тысяч наличными, про август.
Ольга Витальевна выслушала, ничего не сказала и при ней сняла трубку. Через две недели Гулина Вячеслава Петровича вызвали в опеку с объяснением: на каком основании жилое помещение, закреплённое за несовершеннолетней, сдаётся третьим лицам, где предварительное разрешение, где номинальный счёт, куда поступали денежные средства подопечной с июля по октябрь. Отдельно запросили отчёт о расходовании пенсии по потере кормильца.
Домой он приехал в тот вечер поздно. Хлопнул дверью так, что задребезжало стекло в серванте.
— Ты чего добиваешься? — Он стоял в дверях её комнаты, держась за косяк. — Тебя куда денут, если меня снимут? В приют, в Пионерский. По четыре койки в комнате, отбой в десять, и «Здравствуйте, Надежда Петровна». Ты там уже была одиннадцать дней. Понравилось?
— Понравилось, — сказала Алена.
Он усмехнулся, но как-то криво, и достал из кармана её телефон. Положил на подоконник.
— На. И вот что. Завтра пойдёшь к своей Кудриной и напишешь: наврала, зла на дядю за строгость, никаких таких слов не было. И живи как хочешь. Хочешь — на Комсомольскую иди, я жильцов выселю, ключи отдам. Я тебя не трону, мне и не надо. Только бумагу забери.
Вот тут ей стало по-настоящему страшно, потому что она поняла, как близко к согласию стоит. Своя квартира. Своя дверь с замком. Тишина. Всё то, чего у неё не было с июля, за одну подпись.
— Нет, — сказала она.
Он посмотрел на неё долго и молча, а потом сказал спокойно, почти по-хозяйски:
— Дура ты, Алёнка.
Ночь на двадцать шестое октября она запомнила по минутам. Он пил на кухне часов с девяти, сначала один, потом с кем-то по телефону, громко. Она придвинула к двери комод, легла одетая. Около двух он подошёл и стал дёргать ручку, и говорил, и говорил, и по голосу было слышно, что он себя уже уговорил.
Комод пополз по вымытому полу.
Окно в её комнате было низкое, дачное, с одной щеколдой. Она вылезла в куртке, накинутой на футболку, в кроссовках на босу ногу, и побежала не к дороге, а через огород, потому что на дороге он бы её догнал на машине. Псы за баней разорались. Она добежала до Зинаиды Тимофеевны и колотила в калитку, пока в окне не зажёгся свет.
Зинаида открыла в халате поверх ночнушки, испуганная и сразу злая.
— Ты чего, ополоумела? Три часа ночи!
— Пустите. Пожалуйста.
— Ой, да господи. Заходи в сени, только тихо. — Она сунула ей на ноги старые валенки. — Погоди тут, я сейчас Славке скажу, он придёт, заберёт. Нашла моду по ночам бегать.
— Не надо ему говорить.
— Что значит не надо…
Договорить она не успела. Слава уже шёл по улице и кричал от калитки. Алена стояла в тёмных сенях и слушала, как он объясняет соседке, кто такая эта девка, и что он с ней сделает, когда доведёт до дома, и что она у него по бумагам до восемнадцати лет, и никто ему не указ, ни опека, ни соседи, ни она сама.
Зинаида Тимофеевна постояла у калитки минуты две. Потом вернулась в дом, закрыла дверь на щеколду и, не зажигая света, сняла с полки телефон.
— Алё. Полиция? Заречье, Полевая, семь. Тут человек в ворота ломится… Гулин Вячеслав, сосед мой. С ним девочка живёт, шестнадцать лет.
Наряд приехал через сорок минут. Участковый был тот же самый, что стоял на крыльце во время проверки, и он всё пытался разговаривать со Славой по-мужски, вполголоса, «ну ты чего, ну ночь на дворе». А Слава к тому времени уже опять был спокойный, объяснял про переходный возраст, про мать, про то, что девка от рук отбилась.
— Домой поедешь? — спросил участковый Алену.
— Нет.
— Ну, «нет»… Ты несовершеннолетняя, я тебя куда дену в четыре утра?
— Хоть куда. Туда не поеду.
До утра она просидела в дежурной части на стуле у батареи, и молодая женщина в форме, инспектор по делам несовершеннолетних, писала с её слов объяснение и три раза переспрашивала одно и то же место. В восемь Алена умылась в туалете дежурной части, дошла пешком до администрации и села в коридоре у двести четвёртой комнаты.
Ольга Витальевна пришла в девять ноль пять, с сумкой и пакетом кефира.
— Так, — сказала она, увидев её. — Пойдём.
— Я туда не пойду, — сказала Алена, не вставая. — Хоть с полицией везите. Я тут буду сидеть.
— Да встань ты, я тебе про кабинет говорю.
В кабинете она позвонила в дежурную часть, потом ещё куда-то, потом долго слушала, поджав губы, и всё это время писала. Из полиции подтвердили: вызов зарегистрирован, объяснения отобраны, материал по заявлению несовершеннолетней Решетниковой направлен по подследственности.
— Значит, так. — Ольга Витальевна положила ручку. — Сегодня ты в дом не возвращаешься. Помещаем тебя временно в центр на Пионерской, там тебя знают. Готовлю документы на отстранение Гулина от обязанностей опекуна: сдача закреплённого жилья без разрешения, нецелевое расходование средств, ненадлежащие условия. Плюс материал полиции. — Она посмотрела поверх очков. — Только имей в виду, он будет спорить. И, скорее всего, придёт сюда.
Он пришёл в тот же день, к двум. Побритый, в куртке, с тем же лицом, что было у него на крыльце в четверг. Начал ровно и правильно: девочку он взял из детского учреждения, кормил, одевал, дрова, отопление, а она сбежала ночью и наговорила.
— Вячеслав Петрович. — Ольга Витальевна не повышала голоса. — Квартира на Комсомольской сдавалась с августа. Двенадцать тысяч в месяц. Разрешения вы не получали, счёт не открывали, отчёт не сдавали. Это уже не разговор про воспитание, это возврат денежных средств подопечной.
— Найдём мы этот счёт…
— Найдёте. Вернёте. — Она подвинула к нему лист. — И вот ещё. Заявление её от девятого октября лежит у меня зарегистрированное. Второе, от сегодняшнего числа, в полиции. Соседка ваша, Зинаида Тимофеевна, вчера дала объяснение. Про то, что вы кричали у её калитки.
Он повернулся к Алене. Она сидела на стуле у окна, в чужой куртке из дежурной части, и смотрела на него. Раньше она отводила глаза всегда.
— Ты подумай, кому ты нужна, — сказал он негромко. — Год пройдёт, два. Никому.
— Может быть, — сказала Алена.
Постановление об отстранении опекуна подписали через одиннадцать дней. Ещё через неделю приехал юрист из района, и жильцов с Комсомольской предупредили о расторжении договора; съезжали они долго, до Нового года, и та женщина с ребёнком очень плакала и говорила, что они-то тут при чём, и это было единственное, из-за чего Алене было по-настоящему стыдно. Квартиру опечатали и закрепили за ней до совершеннолетия. Деньги Гулин отдавал частями, по три тысячи, и приставы к нему ездили дважды.
По заявлению завели дело. Следователь, немолодой мужчина в свитере под пиджаком, честно сказал ей на первом же допросе, в присутствии педагога и Ольги Витальевны: доказывать будет тяжело, свидетелей внутри дома не было, слова против слов, и тянуться это может год, а то и больше, и не факт, чем закончится.
— Вы мне не верите? — спросила Алена.
— Верю, — сказал следователь. — Я тебе не про веру, я тебе про суд.
Тамара Ильинична написала в опеку характеристику. Хорошую. И один раз, встретив Алену в коридоре школы, остановилась, помялась и сказала: «Он мне тогда так рассказал, что я поверила». Извинения из этого не получилось, но Алена кивнула. Разговаривать они с тех пор стали редко и коротко.
В центре на Пионерской ей дали место в комнате на троих, у окна. Отбой в десять, подъём в семь, дежурства по столовой, в шкафу полторы полки. Настя приезжала по субботам с автобусом и привозила её коричневую папку с резинкой, которую всё это время держала за постельным бельём.
В конце ноября, в четверг, Алену вызвали к воротам. Слава стоял по ту сторону, без машины, в той же куртке, и руки держал в карманах.
— Похудела, — сказал он вместо здравствуй. — Ну как, хорошо тут?
— Нормально.
— Слушай. — Он оглянулся на дорогу. — Я на Комсомольскую не претендую, живи. Деньги отдам, я же отдаю. Ты сходи к этому, в свитере, и напиши, что погорячилась. Ну не было же ничего. Ты сама подумай, чего не было, того не было. Меня посадят ни за что, а тебе с этим потом жить, ты же в этом посёлке останешься.
Мимо прошла воспитательница с младшими, посмотрела на них.
— Не напишу, — сказала Алена.
— Ну и дура, — сказал он спокойно, без злости, и пошёл к остановке, сутулясь.
Она вернулась в корпус. Надежда Петровна, вахтёрша, оторвалась от журнала посещений и приготовила ручку.
— Родственник?
— Бывший опекун, — сказала Алена и пошла в столовую, там уже гремели тарелками.
